# Цвет абрикоса

Би Сяошен

Китайский любовный роман «Цвет абрикоса» — это, с одной стороны, полное иронии анекдотическое повествование о похождениях молодого человека, который, обретя чудодейственное снадобье для поднятия мужских сил, обзавелся двенадцатью женами; с другой стороны — это книга о страсти, о той стороне интимной жизни, которая, находясь в тени, тем не менее, занимает значительную часть человеческой жизни и приходится на ее лучшую, но краткую пору — пору молодости. Для современного читателя этот роман интересен как книга для интимного чтения.

## Би Сяошэн. Цвет абрикоса


Тайные книги

из драгоценной библиотеки

## ПРЕДИСЛОВИЕ

В основу сюжета романа положен анекдот о молодом человеке, который, обретя чудодейственное зелье для поднятия мужских сил, обзавелся двенадцатью женами. В литературе Китая этот анекдот имел хождение в разных вариантах, Роман «Цвет абрикоса» использует версию, по которой молодой человек обрел силу благодаря редким многосоставным снадобьям. Все вариации сюжета имели один источник — даосскую магию и шире — даоское мировосприятие, ведь именно даосы, обращая внимание на сексуальную сторону жизни, старались обратить ее во благо продления ее срока. По представлениям древних китайцев, вселенная родилась от космического соития космоса с мраком — праматерью бытия, матерью всех вещей мира. Такое понимание «творения мира» на Дальнем Востоке стандартно. К примеру, в мифе творения у японцев японские острова рождаются из лона первой мифической прародительницы нации Идзанами. Отсюда соитие имеет космогонический смысл, и в литературе если описывалось, то часто изображалось через уподобление с природными явлениями или космогоническим творением.

Напомним читателю известные строки Б. Пастернака:
Как я трогал тебя! Даже губ моих медью
Трогал так, как трагедией трогают зал.
Поцелуй был, как лето. Он медлил и медлил,
Лишь потом разражалась гроза.

Любовь здесь воспринята как сопереживание сродни восприятию классической трагедии. И вместо банального «жаркого» поцелуя сказано «как лето» — знойное лето, когда неожиданно небосвод вмиг оказывается укутан тучами. В принципе это старая метафора, известная разным культурам, в том числе и китайской. В Китае выражение «облака и дожди» было синонимом любовного соединения. Это образ с архаическим подтекстом: в глубокой древности шаманки, если случалась великая сушь, должны были испрашивать у неба дождя. Случалось, их приносили в жертву — оставляли на солнцепеке или предавали огню. Считалось, что они превращаются в тучи и становятся непременными спутницами горных вершин. Символика пика горы, воздетого к небу, общеизвестна — это фалл; облако символизировало женскую ипостась.

Любовь в литературе и искусстве изображалась всегда и по-разному. Это зависело от концепции человека и жизни. Конфуцианцы, подчиняя человека и его жизнь строгой регламентации, изгнали чувство из литературы, поэтому в классической поэзии нет темы любви к женщине.

В противоположность конфуцианству даосизм (система, близкая к. теософии природы), обращая особое внимание на женскую и мужскую основы природы (отношения инь — ян, Тьмы — Света или женского и мужского начал), придавал особое значение соитию как природному акту. Даосы видели в сексе средство продления жизни, для чего они заботились об укреплении плоти.

Даосы уделяли большое внимание укреплению тела, что достигалось физическими упражнениями, в особенности дыхательной гимнастикой (так возникли оздоровляющие системы вроде «цигун»), и принятием разных эликсиров и снадобий. В китайской мифологии известен образ Стрелка И, который отправился к богине Си-ванму, Матушке-царице Запада, и выпросил у нее эликсир бессмертия. Мысли о бессмертии не оставляли китайцев, и среди средств достижения его общению с женщиной отводилось значительное место в жизни китайских императоров, для чего те держали огромные гаремы. Известно высказывание У-ди (II–I вв. до н. э.), императора династии Хань: «Можно три дня провести без пищи, но нельзя и дня прожить без женщины». Оно говорит также и о том, что император был лично ответствен за благополучие империи, и ее урожаи в частности, поэтому его сексуальная сила была символом воспроизводящей силы природы. Концепция секса, выросшая из магической практики даосизма, подразумевала как раз оздоровительную и благую сторону секса. Одновременно конфуцианцы твердили о пагубе порока, который в состоянии разрушить царства и уничтожить царствующий дом. Последняя концепция вызвала к жизни галерею образов блудодеев — императоров и императриц, повинных в гибели царств. Так была понята и интерпретирована конфуцианцами прельстительная сила женской красоты.

Роман «Цвет абрикоса» несет в себе отголоски всех этих тенденций, четко обозначенных в традиционной культуре. Но, взяв многое из традиционной культуры, автор создает свой тип рассказа «об утехах любви», свой тип популярной книги, где слиты воедино анекдот и быт, идеология и психология, практический совет и наставление. Роман стремится показать ту сторону человеческого бытия, которая всегда была в тени, но которая также присуща естественной жизни человека, как-то, что он ест, пьет, гуляет, играет, думает, говорит, шутит, принимает решения. Роман пытается показать жизнь молодого человека, получившего необычные возможности, в естественных ситуациях. Одаренный способностью любить, герой романа готов любить всех, не пропуская ни служанок в харчевне, ни певичек из веселого заведения, ни утонченных красавиц из хороших семей. Он всегда под «сенью девушек в цвету», это своего рода Дон Жуан Дальнего Востока.

Главный герой романа Юэшэн в принципе прост, но здрав умом и не задумывается над смыслом жизни до тех пор, пока не станет у края гроба. Он благороден, ибо не бросает женщин, когда-то его любивших, в беде. Он демократичен, не делая различия между благородными и теми, кто низок по рождению, или оказывается по бедности в веселом заведении. Он верен мужской дружбе, но до известного предела, пока эта дружба не заведет его в тупик противоборства с властью.

Хотя это роман и не бытовой в полном смысле слова, он все же знакомит читателя с некоторыми чертами городской жизни старого Китая, Непременная черта китайского города, начиная с династии Сун (960—1279), — певички. Сохранилось описание города и Цветочной улицы — квартала певичек в одном из памятников XIII в. Приведу его: «А как выглядит город! Пестрят зеленые терема и разноцветные ворота, дивно переливаются жемчужные занавеси и радуют взор затейливой резьбой двери. На Небесной улице ажурные носилки соперничают друг с другом в убранстве, на императорских трактах, опережая друг друга, несутся сытые, статные кони. А на Цветочной улице или в Ивовом переулке разгуливают красавицы — вьется по ветру цветастый шелк их нарядов, дивно благоухают духи, от золота украшений да понатыканных в волосах перьев зимородка меркнет в очах. Здесь шутки, смех, и всегда услышишь новые песни под громкие звуки флейт и струн». Таким увидел город китаец XIII в. Пусть и читатель представит его быт таким же пестрым, шумным, с расписными лавками и с благоуханными запахами приправ, доносящимися из кухонь на каждом углу.

В романе «Цвет абрикоса» также рассказывается о певичках из «веселых кварталов». Это «падшие» женщины, исключенные из семейного круга и мечтающие выйти замуж. Описание нравов и быта этого сословия до нас донес другой памятник XII в. «Будучи однажды записанными в списки этого презренного сословия, они уже не могут выйти замуж за приличного человека, но уж если им удается выйти замуж, то становятся самыми добродетельными и достойными супругами, за что особо ценимы мужьями», — так писал о них в своем рассуждении китайский писатель Чэнь Лю. И вот еще его зарисовка с натуры: «Скажу еще о тех, что живут в Цветочных кварталах: все они обожают постоянное веселье, устраивают пирушки и пикники. В обычае у них лить слезы, чтобы разжалобить; глядя на ясное солнце, клясться жизнью и смертью, что никогда не изменят, и все это так искренне, что трудно им не поверить. Однако же когда речь идет о выгоде — все высчитано, вплоть до медяка: чуть что не так, бросают старых дружков и заводят новых» (Чэнь Лю. Послесловие к жизнеописанию певички).

Певички, выведенные в романе, несут те же приметы и черты «людей одного цеха», но они, конечно, идеализированы. Они свято чтут узы дружбы своего товарищества, они в меру образованы, сметливы и способны на глубокую привязанность. Увидев в студенте не только достойного любовника, но и надежную опору в жизни, охотно идут к нему в наложницы.

Несколько иные образы женщин из добропорядочных семей. Автор романа создал образы разные и по статусу, и по возрасту: Айюэ — жена соседа, которая не прочь завести роман со студентом, Чжэньнян, страстно мечтающая обрести достойного мужа, ее юные сестрички, в головках которых еще царит школьная путаница, и две шустрые наложницы из харчевни — это все разные женские характеры.

В противоположность певичкам, для которых заниматься любовью — это профессия, они страстно мечтают о том, чтобы разделить ложе с избранником сердца, притом не настаивая на моногамном браке. Это характерная черта семейного быта в старом Китае — достаточно богатый человек кроме жены мог купить наложницу. У нашего героя кроме главной жены Чжэньнян одиннадцать наложниц. Жизнь в доме и обязанности жен расписываются по уставу конфуцианского домостроя.

Герои романа наделены ярко выраженными чертами национального характера. Юэшэн — типичный образ молодого сюцая-студента (человека, получившего одну из первых ученых степеней, дающих право поступить на службу), который стилем своей жизни выбрал фэнлю — буквально «ветры и потоки», то есть стиль бездумной жизни в потоке страстей. Чжэньнян и ее сестры — героини конфуцианского толка. Певички — образы, взятые из быта городской жизни старого Китая.

Романы с любовной тематикой и подобным набором персонажей в Китае получили наименование сочинений «о мотыльках и цветах». Эти образы — цветов и мотылька, порхающего по цветам в поисках нектара, — традиционны и символичны. Цветовая и природная символика пронизывает роман насквозь, создавая семантические цепи односмысловых значений. Красавица — это цветок, ее ножки — лотосы, ее спальня — орхидейные покои, ее талия — ива, а руки — нефритовые побеги молодого бамбука. В Китае женщиной было принято любоваться, она должна была одним своим присутствием создавать атмосферу эстетически переживаемого наслаждения. Этому служил и основательный грим, и крохотные ножки, которые, чтобы нога не выросла в детстве, бинтовались, и богатство головного убора, состоящего из шпилек, перьев и цветов. Ценились благоухание кожи, блеск волос, красота ногтей. Особое внимание уделялось ноге — писатель Ли Юй (XVII в.), автор одного из самых знаменитых эротических романов «Подстилка из плоти», в своем «Наставлении домашним», в разделе «Как выбирать наложницу», со всей серьезностью обращает внимание на ноги женщины — упаси Бог, если большая нога, он же обращает внимание и на голос — упаси Бог, если неприятный для слуха. Таков был семейный быт. Еще ранее до Ли Юя писатель и поэт Ли Чжэнь (XIV в.) нарисовал свой идеал женщины в стихах. Он описал ее волосы, рот, брови, грудь, руки и ножки, используя традиционные сравнения. Вот несколько отрывков:

Листьев ивы изящен изгиб,
в грусти их свела —
водяной цветок чилима
смотрит в зеркала.

Или:

Пригубит бокал —
рдеют вишни по краю стекла.
А если хохочет —
ароматом жасмина веет слегка.

Или:

Благоуханные от пота и пудры,
колышутся над цитрой небрежно.
Теплые, белые и, как феникса жир, нежные.
Когда же влагою омыты,
Они для мужа — наважденье.
Их выпускает на свободу
И в виноградинках на них
свое находит утешенье.

Здесь описана идеализированная красота. Схожее описание красавицы читатель найдет и в романе. Но идеализация описания не коснулась описания любовных сцен, где писатель, точно подглядывающий сторонний наблюдатель, довольно подробно описывает любовное действо. «Цвет абрикоса» — не роман нравов, скорее это роман-концепция, где показаны место секса в жизни человека и та грань, за которой пламенная страсть может стать пагубной. Моральность или аморальность поступка героя и героинь не обсуждается, читатель должен сделать вывод сам.

И в заключение несколько строк о литературной стороне романа. Это произведение многоплановое, и сообразно этой структуре в нем выделены разные языковые пласты. Один план описывает, что делают герой и героини, и второй — что думает об этом рассказчик. Рассказчик выражает процесс познания мира своими героями и делится впечатлениями с читателем. Рассказчик — это тот неописанный персонаж романа, который бросает реплики как бы из занавески спального полога, за которой прячется, чтобы не помешать героям радоваться любви. Иногда он говорит стихом, иногда вспоминает пословицу, а то и просто резонерствует, но именно на нем лежит задача расставить акценты. Читатель! Прислушайтесь к его репликам — в них несомненно воплотился человеческий опыт.

Для современного читателя этот роман интересен как книга для интимного чтения. Это книга не о пагубе порока, а о том, что юность и молодость — краткий миг жизни, который проходит так же быстро, как тот срок, за который деревце абрикоса ранней весной покрывается пурпурным цветом лепестков и роняет их, предоставляя ветру нести их куда угодно. И этот краткий миг молодости требует серьезного осмысления — и его места в жизни, и его сущности.


Доктор филологических наук К.И. Голыгина


> Чувствительным сердцам и тем, чьи души

> опалены огнем, поведаю историю любви.

> О чем же, спросите вы, эта повесть?

> О том, как ветер, веющий с востока,[1]

> коснулся бирюзовых трав,

> и вот теперь цветут они высоко.

> О том, как тот же ветер, веющий с востока,

> окликнул девушек в саду, и краше лица их,

> но мысли как в бреду.

> О том, как юноша строптивый, увидев лоно

> в чашечке цветка, в нарядной оказался спальне,

> где зажжена узорная свеча.[2] Но вдруг

> дракона оседлал он сгоряча, и, словно феникс

> с царственным цилинем,[3] поклялись оба жить века.

> О том, как юноша пригожий делил любовь

> между двумя, и девы-облака,[4] что дождевую влагу

> на него цедили, не в силах были быть одни и дня.

> О том, как, свой союз храня, сплетались трое

> на одной постели.

> О том, как в снах, в утехах сладких текли

> и луны и года.

> И многое еще о чем… И разве после юноша,

> прочтя меня украдкой, не загорится жаждою любви?

> Вот почему чувствительным сердцам

> и тем, чьи сердца в печали,

> поведал я о содержании вначале.

> Из предисловия к роману Мо Яншэна «КОГДА АБРИКОС В ЦВЕТУ». XIX в.


## Глава I. Красавица вздыхает в тиши орхидейных покоев,[5]. а беспутный молодой человек дарит свою любовь. блудницам и влюбляет их в себя

Среди богатых домов Гуанлина, что в области Янчжоу, был знатен род Фынов. Ко времени, здесь описываемому, глава рода, господин Фын Лянцзюнь, был уже отягчен годами, но еще служил. Его супруга умерла, оставив ему малолетнего сына, которого нарекли именем Юэшэн, что значит «Рожденный луной», ибо младенец отличался редкостной красотой лица. С малых лет мальчик не ведал узды — он воспитывался в знатном доме, и мало кто мог его одернуть. Когда ему исполнилось шестнадцать, отец лишился должности, а вскоре и умер. Юэшэн остался без опоры и поддержки.

Едва войдя в возраст, он предался блуду, став завсегдатаем веселых заведений, что в Цветочном квартале и Ивовом переулке. Хотя сам Юэшэн почитал себя великим повесою, он имел один существенный изъян, а именно тот, что орудие мужской силы было у него не столь уж значительным. Когда наступал миг сладостной встречи, его янское орудие оживлялось, но сил едва хватало на одно поднятие духа. Так что молодому человеку никогда не удавалось доставить своим приятельницам истинное удовольствие, что безмерно печалило и удручало его.

И вот однажды случилось ему отправиться по какому-то делу в Цзиньлин. Препоручив прислуге присматривать за домом, он собрал вещи и, выйдя на берег реки, нанял лодку. Через несколько дней пути он сошел на берег возле селения под названием Древняя Обитель. Расплатившись с лодочником, он нанял носильщика и продолжил путь по суше. К вечеру был в местечке под названием Стена, что у Епу. Здесь в храме Средоточия благовоний он остановился на ночлег.

Наутро зарядил дождь, какой часто случается в эту весеннюю пору. Дороги раскисли, и не было никакой возможности продолжить путешествие. Юэшэн уселся на монастырском дворе под навесом и уныло смотрел на дождь. Ждал, когда тот кончится. Тут в воротах монастыря появился новый посетитель. По виду был необычен: на голове убор из черного шелка, лицо свежее и словно бы припудренное, брови, точно только что народившийся месяц, и сияющие дивным светом глаза. На незнакомце был атласный халат цвета пурпура, туфли снежно-белого шелка, короче, такого нечасто встретишь в пути. Застигнутый непогодой, незнакомец попытался укрыться под крышей обители. Признав в госте человека незаурядных талантов и редких достоинств, Юэшэн поклонился ему. Когда взаимные приветствия закончились, гость велел служке принести вина. Спросил студента:

— Откуда вы? И кто родом?

— Ваш младший брат уроженец Гуанлина — мест бесплодных. Фамилия моя Фын, имя Юэшэн, второе имя Силан.

Хотел бы услышать имя уважаемого высокого гостя, а также прозвание и из каких мест родом.

— Я сюцай. Фамилия Чжан, живу в поселке Древняя Обитель. Много лет постигал учение о Темно-таинственном.[6] Прозвище ношу Вань Нацзы, иначе сказать «монах по прозванию Десять тысяч заплат».

Юэшэн пригласил гостя во внутренние комнаты продолжить беседу, ибо дождь продолжал лить непрестанно, давая себе лишь незначительные передышки. После взаимных любезностей у дверей оба, наконец, вошли в комнату. Расселись. Настоятель храма по имени Чао Фань пришел засвидетельствовать почтение гостям.

— Господин Фын! — обратился он к Юэшэну. — Перед вами князь Чжан, владеющий знаниями о Темно-таинственном. Ранее вы обмолвились, что вам не всегда удается дать полное ублаготворение женщине. Полагаю, что сие зависит от искусства владения плотью. Просите князя поделиться с вами знаниями. Однако не забывайте об умеренности, ибо сказано: «Не усердствуй на стезе порока — прервется нить судьбы».

Студент был заинтригован. Попросил отца-настоятеля принести еще вина, дабы ответно возблагодарить гостя за щедрость. Гости и настоятель вновь расселись на циновке, и потекла меж ними беседа — говорили в основном о том, на что все лакомые, и, конечно, о квартале Пинкан.[7]

— Наставник! — обратился студент к Вань Нацзы. — Можете ли вы разъяснить тайну искусства брачных покоев и передать ее другому?

— Это искусство, — ответил тот, — не бог весть какая вещь, всякий начинающий знает. Об этом и говорить не стоит. Еще в молодые годы я пошел по стезе наслаждений, как говорится, «стал бродить под луной[8] среди цветов и ив».[9] Умея владеть плотью, вполне мог ублаготворить любую из этих напомаженных блудниц. Однажды случилось мне встретить дивного человека, от которого я перенял знания, как владеть «черепашьей головкой» и одаривать любовью с десяток красоток и притом не ведать, что такое усталость. Умел доставлять женщине редкое и нескончаемое удовольствие, а какую сладость при этом испытываешь сам, описать невозможно. Искусство телесного общения до крайности тайное и прежде никому не передавалось. Скажу главное: прежде чем приблизиться к женщине, не менее четверти часа надлежит упражняться в дыхании, отчего янское орудие[10] возрастет до семи-восьми цуней.[11] И тогда, входя внутрь лона, оное походит на удава, заглатывающего доверчивую жертву, или на дикого селезня, склевывающего на лугу травку.

Студент возликовал. Запинаясь, спросил, сколько надобно времени, чтобы постичь сказанные тайны, и может ли наставник сей же миг посвятить его.

— Овладеть наукой нетрудно. Особенно если к оному занятию есть природные качества и предрасположение. Так же просто, как раздуть светильник.

— Ваш слуга полон решимости тотчас начать учение! — воскликнул студент. — Но не знаю, согласится ли наставник передать ему таинство брачных покоев?

— Почему не сказать, — ответил Вань Нацзы. — Завтра и начнем.

Юэшэн и Вань Нацзы просидели до вечера, цедя вино. Попрощались, только когда стемнело. Всю ночь Юэшэна не оставляла мысль о тайном знании, коим владел его знакомец. «Незачем мне ехать в Цзиньлин, — решил он, — постигну тайное искусство, а потом утоплю душу в любовных утехах». На следующий день Юэшэн посетил Чао Фаня:

— Хотел бы просить настоятеля отправиться со мной к князю Чжану.

Чао Фань поинтересовался, что за причина к тому идти, и, узнав в чем дело, не откладывая, вместе со студентом покинул обитель. В скором времени путники достигли усадьбы, где жил Вань Нацзы. Они увидели небольшой ивовый садик, внутри которого был высажен еще и бамбук. Вошли. Увидели, что Вань Нацзы спит, хотя солнце было уже высоко, как говорится, поднялось на пять чжанов. Гости походили по его скромному дому, единственным украшением которого был столик с кистями и тушечницей, да еще куча книг и свитков у стены. Гости вошли в столовую. Тут появился сам хозяин. Поклонились. Вань Нацзы предложил гостям присесть.

— Вчера внимал наставлениям учителя, ныне с наставником решили посетить его, — сказал Юэшэн.

Чао Фань также обронил слово:

— Господин Фын попросил меня прийти к вам. Мы, малые людишки, плотью слабые и никудышные, способностей самых ничтожных. Просили бы наставника одарить нас наставлением на заброшенном дворе моего храма. Будем ждать вас во второй половине дня.

— Искусство мое малое, умения незначительные. К чему мне затруднять себя?

Тут Чао Фань вытащил две сотни монет. Вань Нацзы, увидев, что подношение скудное, сказал им:

— Без золота я учения не передаю. Но похоже, меж мною и студентом Фыном старая связь судьбы, потому сделаем, как он скажет.

— В суме вашего гостя-студента пусто, — ответил тот. — Если бы разговор происходил в Гуанлине, тогда иное дело, а здесь я беден и нищ, потому и молю господина наставника о милости.

Вань Нацзы принял от них то, что те ему поднесли. Выпили еще по две чашки чаю. Потом гости распрощались и вернулись к себе в монастырь. Расстелили циновки и стали ждать наставника. Наконец в полдень Вань Нацзы пришел. Юэшэн поднялся навстречу и торопливо сказал ему:

— Понимаю, бедным и сирым не оказывают почтения. Едва вернусь домой, непременно добавлю подношений.

— К чему связывать себя обязательствами? Уж если вы встретились мне на пути, значит, меж нами старая связь судьбы. Но что препятствует нам еще раз увидеться? — так ответил ему Вань Нацзы.

— Много благодарен за высокие чувства, выказанные мне, — ответил студент. — Вовек не забуду.

Гость и хозяин уселись и принялись потягивать вино. Разговор зашел о «делах с красавицами при луне». Долго говорили, только когда принесли светильник, стали прощаться.

— Сие искусство для начинающих, — сказал Вань Нацзы, — но, владея им, вполне можно добиться, чтобы известнейшие певички и блудницы Цветочных кварталов и Ивовых переулков передрались меж собою, домогаясь вашей любви.

Тут Юэшэн не сдержался и грохнулся оземь, моля дать ему наставление. Вань Нацзы поднял его с полу. Велел слуге принести кисть, тушечницу и все, что надобно для письма, дабы записать рекомендации.

Любезный читатель! Привожу их здесь для вас без сокращений!

«Пусть тот, кто собирается посвятить себя любовным утехам, знает, что важнейшее, чем он должен обладать, приближаясь к женщине, есть его янское орудие, которое должно быть мощным и величественным, дабы оное могло сполна заполнить лоно и достичь его пределов. К тому еще оное орудие должно пылать, точно костер. Приступая к длительной любовной игре, не опасайся, что сознание покинет женщину, или из нее уйдет душа, или если вдруг она обмякнет и сделается как неживая, ибо в сей миг она переживает ощущения, которые трудно передать словами. Помни об основном правиле любовного искусства: «Лишь обученным войском побеждают противника». Лучше, если орудие любви имеет надлежащие размеры, а именно не менее семи-восьми цуней, и если стоит твердо, наподобие хорошей дубины. «Черепашья головка» с виду должна напоминать грушу, а мышцы ее лежать кольцами, как у дождевого червя. Короче, удилище должно быть настолько твердым, что на нем, как по золоту, можно было бы делать насечки. Такой янский жезл будет легко заглубляться на девять перекатов, а пройдя через них, еще и на один цунь сверх того. Всю силу устремляй на то, чтобы споро вытаскивать и вставлять жезл. Делай это, только крепко прижавшись к женщине. Не трать силы попусту и не испускай дух. Когда входишь в преддверие лона, делай движение как дикая утка, склевывающая травку. Женщина от того испытывает немалое удовольствие, а мужчина — радость. Ежели попадается девственница, то надлежит ее подмять под себя, поднатужиться и обслужить покрепче. В народе этот способ именуется так: «Чудесная черепаха влагает душу несмысленой дубине».

Часто слышу я, что тело поражено недугом, а дух слаб. Тогда надлежит заблаговременно глотать пилюли от бессилия, способные разжечь пыл. Последний способ любовной игры используется при повторных объятиях, но к нему нельзя прибегать часто. Когда ты и твоя женщина дошли до грани упоения, обхвати правой рукой янское орудие, а левую запусти в преддверие лона и найди там некое затвердение. Трогай его некоторое время, а потом, медленно преодолевая преграды, входи в лоно, и, пройдя их, упрись в стенки «храма». Когда же почувствуешь, что вот-вот изольешься влагой естества, введи три пальца в «темные врата» и постарайся задрать «черепашью головку» к стропилам «дворца». Вот и все тайны искусства любви, и ничего более, сверх сказанного, в нем нет».

Дописав наставления, наставник отдал Юэшэну также и сырье для приворожливого снадобья. Студент остался в монастыре. Семь дней и ночей он выпаривал снадобье на огне, а потом решил испробовать его на себе: принял снадобье, и его янское орудие стало точно деревянный валёк, коим колотят при стирке белье. От радости студент едва не лишился рассудка. Скоро в монастырь пришел Вань Нацзы поглядеть на достижения студента. Тот попросил посвятить его в тайную тайных любви — искусство длительного боя, еще раз пообещав, что не оставит наставника без достойного подношения.

— Искусство любовных утех — это тайна владения «черепашьей головкой», — ответил наставник. — Овладев ею, не будете знать усталости от зари вечерней до утренней. Тому способствует и снадобье под названием «сань-цзы-дань» — «три пилюли для мужчины». Редкостное средство. Скажу его главное действие: чтобы провести ночь с тремя красавицами, надлежит принять три пилюли. Если желаете увеличить число блудниц, то после удвоения их числа надлежит добавлять три пилюли. К примеру, на десяток красоток потребуется двадцать четыре дозы. Тогда битва любого ожесточения и пыла будет вам по силам. Всякое время носите снадобье при себе, а случится надобность — тотчас примите. Снадобье не вредоносно и не ядовито. В нем использованы содержимое чресел зайца-самца, пять благовоний для аромата, змеиные десны и еще кое-что. Все это смешивают в катышки не более бобового зерна. Снадобье может придать силы даже старику, который по дряхлости оставил любовные утехи. С этого зелья ян не только в состоянии вдохновиться, но и будет точно солдат на посту. Есть еще и другое зелье под названием «красавица сама восходит на ложе избранника». От него тоже можно получить немалую пользу, однако применение его требует времени. Притом самому не надо принимать никаких пилюль.

— Уповаю, что наставник посвятит меня и передаст названные рецепты.

— Мы так неожиданно и счастливо встретились, что не нужно повторять о вашем желании получить их от меня. Тем более что правила пользования этим снадобьем при мне. Вот уже десять лет как я оставил любовные утехи, опасаясь навлечь гнев небес. Ибо если идти по стезе наслаждений, то, по крайней мере, чувства двоих должны петь в унисон. В ином разе это блуд, не более. Потому и говорю: прежде чем пользоваться рецептами, сотворите моление божествам с курением и достойным подношением. Сие снадобье, называемое «весеннее заблуждение ласточек», требует полной осторожности. В весеннюю пору, когда пурпурные ласточки строят под стропилами гнезда и кладут яйца, будьте начеку и наблюдайте за ними. Когда насиженные яйца вот-вот проклюнут птенцы, обмажьте гнездо для прочности глиной и не позволяйте самцу и самочке проникать в гнездо, тогда через три дня едва вылупившиеся птенчики погибнут. После осторожно выньте их из гнезда и тщательно соберите само гнездо. Оторвите головки у птенцов и заверните их в одну бумажку, на коей напишите «Наружное». Тельца птенцов заверните в другую, на коей напишите «Внутреннее». Потом возьмите глиняную корчагу и положите в нее трупики, заройте на перекрестке дорог, по которому никто не ходит. Предварительно прикройте корчагу куском черепицы. Ровно через семь дней выройте ее и, принеся домой, поставьте на огонь. Мужские и женские особи парьте отдельно. То, что предназначено для наружного употребления, соберите отдельно, что для внутреннего — тоже отдельно. Перед тем как принимать, разомните снадобье в пальцах левой руки и после этой же рукой всегда и берите. Этим снадобьем можно посыпать голову женщины, лицо или все тело, и, едва минет полночь, она сама пожелает изведать ваши объятия. Ежели перед тем она покинула вас, то непременно вернется. Пока пользуетесь средством, соблюдайте крайнюю осторожность, а когда оно не будет вам нужно, не забудьте передать секрет другому человеку.

Все сказанное Юэшэн тщательно записал. Он встал с циновки и отвесил наставнику глубокий поклон в знак благодарности. Вань Нацзы достал из рукава пилюли «сань-цзы-дань».

— Эта киноварь приготовлена совсем недавно. Передаю вам и порошок из ласточек.

Студент ликовал. Он благодарил и благодарил наставника без конца. Вань Нацзы простился и ушел. Студент прожил в обители еще дней десять, а потом вернулся в Гуанлин.

Получив любовное зелье и узнав секреты искусства любви, студент решил испробовать их на деле. И вот, прихватив с собой толику заветного зелья, он вышел из дому. Миновал Пошлинные ворота и скоро оказался в квартале певичек. Здесь в пятом переулке жила его давняя подружка Сюэ Мяонян, самая знаменитая блудница Пинкана.

Увидев входящего к ней студента, Мяонян кокетливо улыбнулась и заметила:

— Ба! Господин студент! Полгода ко мне не заглядывали! Отчего же?

— А все дела, дела. Вот выдалась свободная минута, и зашел повидать. — Мяонян принесла ему чаю. Юэшэн незаметно положил на язык три пилюли, и тотчас с ним произошло нечто невообразимое: едва снадобье достигло желудка, его нефритовая плоть сотряслась, восстала и стала твердо стоящей. Притом разгорячилась, точно раскаленное железо.

Мяонян и Юэшэн переругивались недолго. Взявшись за руки, они вошли за полог. Сняли платье и возлегли. Мяонян была чрезвычайно бела кожей, телом пышна и гладка, точно умащена притираниями. Она охотно легла в постель и, раздвинув «золотые лотосы» — крошечные бинтованные ножки,[12] вскинула их на плечи студенту. Тот, не тратя время попусту, погрузился в нее. Проникнув в цветущие чертоги, он еще более взыграл духом и пустился в бой с оружием наизготове. Мяонян тотчас уловила в его поведении нечто новое, а именно ощутила в себе некое орудие, которое доставляло ей невыразимую радость. Мягким и кокетливым голосом сказала Юэшэну:

— Сегодня ваша штуковина подобна факелу и вовсе не похожа на то орудие, коим вы обладали прежде. Сколь верно гласит древнее речение: «Когда трое не видят того, что очевидно, пусть выколют себе глаза — тогда увидят».

— У великого таланта всегда много обликов, — ответил тот, и с этими словами он с неудержимой энергией принялся вставлять и вытаскивать из нее свой посох.

Мяонян вихляла и раскачивала бедрами. Из лона непрерывным потоком истекала влага естества. Ноги и руки были раскинуты, а в головке у нее вертелась одна мысль: «С давних пор, как я стала «цветком, над коим стелются туманы», многие доставляли мне удовольствие. Но никогда прежде мне не было столь хорошо».

Только около полудня Мяонян была полностью ублаготворена. Но когда подошло время зажигать светильник, Юэшэн вновь вдохновился и, воспрянув духом, снова и снова начал метать стрелы.

— Не возвращайтесь домой, — предложила Мяонян студенту. — Останьтесь у меня. Есть у меня к вам разговор.

Юэшэн склонил голову в знак полного согласия. Влюбленные, как говорится, на время «отвели солдат и сняли латы», пригубили вина, откушали яств, а потом возлегли на изголовье и снова «воодушевили полки». Мяонян проявила огромную заинтересованность в любовной игре. Она крутила под ним бедрами и желала получить от студента все, на что тот был способен. Его жезл возрос и стал невообразимо тверд, он погружал его и вытаскивал, напрочь затыкая собой вход в нефритовые чертоги. Мяонян охала и ахала, но от студента не отлипалась. Когда действие киноварного порошка кончилось, студент спустил тетиву. Влага естества изливалась толчками, словно то был бьющий из-под земли горячий источник, обжигающий и едкий.

Ублаготворенная, Мяонян загорелась мыслью стать супругой студента, и тот сделал вид, будто не возражает. Лишь утром при восходе солнца любовники заснули, а встали только тогда, когда солнце поднялось на три шеста. Откушали чжоу и условились о встрече. Юэшэн простился с ней и направился домой. Скажем наперед, что с этого раза Мяонян наглухо затворила двери и, хотя по-прежнему белилась и румянилась, с завсегдатаями квартала Пинкан более не зналась.

Между тем студент шел домой, думая о том, что Мяонян, которая была «генералом в юбке этого рода войск», похоже, воспылала к нему любовью: «Ранее я ни разу не мог одержать над ней верх, а ныне благодаря чудесному снадобью в первом же бою заставил ее сдаться. И более того, она отдала мне сердце, выказав желание следовать за мной. Полагаю, что всем этим околачивающимся подле ее ворот евнухам невозможно купить любовь Мяонян как раз из-за ее природной склонности к подлинной страсти, ибо ночью она прежде всего потребует от любовника прекрасно исполненной работы. А ведь только сейчас, когда я достиг ее тайных мест, она согласилась быть вечно со мной».

Так шел он, размышляя о Мяонян, пока не достиг ворот своего дома. Мальчишка-слуга по имени Фынлу помог ему раздеться, и хозяин и слуга улеглись спать. Но студенту не спалось, и скоро он поднялся и вышел в сад.

Стояла пора второй луны — Середина весны.[13] Персики и абрикосы покрылись бутонами и едва распустившимися цветами. Тысячи, десятки и сотни тысяч пурпуровых и алых лепестков наподобие кулис скрыли стволы деревьев и стены сада. Студент прошелся по саду, наслаждаясь ароматом цветов. Вдруг за оградой он увидел женщину. Красотой она превосходила всех прочих. Статью и обликом изящна, без румян и пудры, а едва ли не фея. Из-под юбки выглядывали «золотые лотосы» — крохотные и милые ножки в вышитых носках. Она смеялась и что-то говорила тем, кто был подле. Душа Юэшэна встрепенулась и в тот же миг, похоже, отлетела и уже не охраняла то обиталище, где прежде обреталась. Тем временем красавица, скосив на него узкие глаза — так медленно накатывает стылая осенняя волна, — в упор разглядывала студента. Юэшэн, большой охотник до женских прелестей и, как говорится, «мастер ветки заламывать», подумал: «Чья жена и как зовут?» Но тотчас догадался, что она не иначе как из семьи Хуа, а именно жена его богатого соседа Юй Дэтэна. «А если так, — заключил он, — то зовут ее Айюэ. И как мила — милей всех женщин на свете!» Он тотчас вытащил из рукава приворожливый порошок, отсыпал в ладонь малую толику и скатал из него шарик. Но подойти близко к женщине не посмел и от досады несколько раз горестно вздохнул. Тут он увидел, как белый котенок прыгнул на колени сидящей Айюэ. И тогда он вот что придумал: принес свою кошку и бросил ее перед Айюэ. Та повернулась, желая помочь шлепнувшейся перед ней кошке, и студент, не медля ни секунды, тотчас кинул в нее шариком из снадобья. Айюэ бросило в жар, потом в холод, руки и ноги онемели. Не придав этому значения, она поднялась и заспешила домой, ибо порядки в семье мужа были строгие. Однако про себя подумала: «Этот молодой господин из соседнего сада по виду большой повеса. В сравнении с ним мой супруг — неотесанная дубина, а то и лесной разбойник. И что за ужасный жребий выпал мне — быть женой такого олуха! Да и мужское орудие у него — далеко не посох!» Так думала она, не подозревая, что любовь к пригожему соседу уже угнездилась в ней. Скоро низ живота заломило, точно изнутри его облили уксусом. Долго все в ней пылало и ныло, и, пока она не ополоснулась горячей водой, боль не утихала. Получив некоторое облегчение, она решила отправиться спать.

Тем временем студент воротился в дом. Разбудил мальчишку-слугу и отпустил его к родственнику, который жил у моста Кайциньцяо, приказав притом пораньше выйти из города и поспеть до света в храм Небесной благодати и просить тамошнего настоятеля о посещении дома. Фынлу тотчас отправился исполнять приказ молодого господина. Юэшэн тщательно запер за ним наружные ворота, а ворота, ведущие из сада на жилую половину дома, оставил незапертыми. Засветил свечу и стал ждать прихода красавицы-соседки, однако не был вполне уверен, окажет ли приворожливое средство нужное действие. «Но если красавица Айюэ придет, это будет самым удивительным событием моей жизни!» Вот уже и небеса потемнели, опустилась на землю ночная мгла, а красавицы нет и нет. И тогда студент вышел в сад.

Тем временем Айюэ смежила веки и уже собиралась отойти ко сну. Но вдруг на нее повеяло свежим ветром. Она открыла глаза — густая мгла опустилась и легла вокруг ее ложа, и среди этой туманной пелены она узрела двух пригожих девиц, кои были зримы ей только наполовину. Девицы протянули к Айюэ руки и подняли ее с постели. Вывели из спальни и направились в сад. Дошли до ворот соседской усадьбы и остановились как раз перед воротами, ведущими на жилую часть дома. В тот миг студент, засветив фонарь, стоял у ворот. И каково же было его удивление, когда он увидел перед собой Айюэ! Как он возликовал! Мало что соображая, Айюэ все же подумала: «К этим дверям меня привели две неизвестные девы — могу ли не почесть то за знак судьбы?» Студент поспешил плотно прикрыть ворота и запереть их.

— Почтенная госпожа заслуживает, чтобы ее приняли по обряду, — сказал он ей.

Но Айюэ не ответила ему. Поддерживая ее за локотки, студент повел ее в спальню. Привлек к себе, обнял и, приблизив уста, коснулся языком ее языка. Та ответила ему тем же прикосновением. И в тот же миг действие порошка из ласточек кончилось, и Айюэ пробудилась.

Господин Фын! — воскликнула она, увидя соседа. — Это вы прислали ко мне двух служанок, которые и привели меня сюда?

Дни и ночи я думал только о вас! — воскликнул тот. — Сегодняшняя встреча в саду стала роковой — я потерял над собой власть. Уповаю, простите мне это безрассудство! — Говоря так, он торопливо стаскивал с нее платье.

Айюэ застыдилась и прикрыла лицо руками. Наконец его усилиями миру было явлено лилейное тело, белизну которого можно сравнить разве что с благодатным, только что выпавшим снегом. Студент затрясся, точно с ним случился приступ лихорадки, он бросил женщину на кровать. Торопливо положил на язык катышек заветного зелья. Быстро снял платье и, не будучи в силах сдержать пыл, воткнул свою нефриту подобную плоть в нефриту же подобное лоно. Айюэ слегка вскрикнула, выражая восторг, и он, вдохновленный восклицанием, вошел в нее под самый корень. Точно умирающий от жажды, он пил ее и пил. Из груди Айюэ вырывались охи и ахи, томные и сладостные:

— Ах! Ох!.. Быстрее! Еще! Умираю!.. — восклицала она и наконец замолкла. А когда пришла в себя, то тотчас пустилась в расспросы: — Господин Фын! Что за янское орудие у вас! Откуда у вас эта столь добрая в деле вещь? И как пылает! Уже одно это способно привести в восторг. С того дня, как я вышла замуж, меня домогались многие, и мне всегда казалось, что все мужчины точно на одно лицо. Где было мне знать, что в мире есть нечто, способное доставить женщине высшую из радостей?

Слова Айюэ еще более вдохновили студента. С еще большим пылом, точно жеребец на лугу, он принялся гулять в ней. И до того толок своим пестом, что ступка ее разбухла, так что ему удалось заполнить ее нефритовые чертоги до предела. И, так дойдя до сотого раза, остановился. Айюэ, пребывая в его объятиях, уже не однажды теряла сознание. Она обмякла. Руки и ноги безвольно свисали с кровати. Казалось, и силы и чувства в ней иссякли. Но, едва почувствовав, что студент отпускает ее, она приподнялась и вновь прижалась к нему. Сказала ему:

— Ваш корень жизни способен лишить мое тело души. Начиная с сего дня, готова служить вам у ложа как наложница, но не смогу ходить к вам. Ждите, покуда мой супруг не уедет по делам, — так открылась она ему в любви.

— Конечно, я согласен. А твой муженек-то каков?

— Ах, не люб он мне! Об этом ничтожном и преступном человеке не стоит говорить. Он ничто в сравнении с вами, — и, сказав так, она приподняла его янский жезл точеными пальчиками, схожими с перышками весеннего лука, и принялась теребить его. — Кто мог подумать, что этой невзрачной штуковиной господин может одаривать такой любовью! А уж как долго пребывает в работе!

Студент, в который раз воспрянув духом, снова погрузился в нее, и Айюэ снова ахнула. Уже пробило четвертую стражу, а Айюэ все так же лежала на кровати с закрытыми глазами. Она воздела «золотые лотосы» и предоставила студенту полную волю действий. Из глубины лона нескончаемой струйкой изливалась влага естества. Айюэ была весела и радостна. Время пролетело, точно стрела, и вот уже утренний барабан отметил пятую стражу. Студент наконец спустил тетиву, и из него, словно из теплого источника, сочащегося из-под земли, потекла влага любви. Любовники заключили друг друга в объятия. Студент нашел в себе силы подняться. Он помог Айюэ встать с постели и одеться.

— Как мне уйти от вас? — спросила она его.

— Не спеши, — ответил ей студент. — И, сказав так, он посыпал ей на грудь порошок из ласточек. Ведь именно благодаря этому средству они обрели друг друга.

Ворот еще не открывали, и Айюэ немного понежилась на кровати. Она была точно в бреду. Все, что произошло с ней, было в высшей степени странным. «Уж не во сне ли привиделось?» — подумала она. Она засунула руку под юбку и ощупала себя. Лоно походило на орошенный росою цветок. Она не знала, как пришла в этот дом. Спросила студента, какими колдовскими чарами тот владеет, что заставил ее прийти. Тут только студент сам осознал, что его снадобье — поистине редчайшая на этом свете вещь. Ведь сотворило этакое чудо!

С этого раза и повелось: муж Айюэ сидит дома — студент предается страстям за пологом Мяонян; муж Айюэ из дому — студент нежится у Айюэ. У него дня не проходило без прелестной красотки. Но надобно сказать, дорогой читатель, что Юэшэн всегда с нетерпением ждал, когда же муж Айюэ уберется из дому или отправится по делам в дальние края. И чем дальше он был от дома, тем милее было любовникам.

И вот однажды, когда молодые люди вновь увиделись, Айюэ спросила:

— Почему это молодой господин Фын несколько дней не показывался у себя дома? Где он проводит время? Может, уже разлюбил свою рабыню?

— Последние дни был занят. Вот причина, почему к тебе не заглядывал, а вовсе не потому, что бросил тебя. — Поднялся спор, но, перебрасываясь бранными словами и переругиваясь, они уже пылали страстью. Обнявшись, скоро ушли за полог. Их приняла широкая постель. И вот уже он распростер себя меж прелестных ног, И вот уже с оружием наизготове был рад ринуться в бой. Он выставил перед ней пику, и Айюэ, взяв себя за талию и что есть силы изогнувшись, приподняла себя ему навстречу. И вот он уже загородил своим посохом вход в эти нефритовые чертоги. Студент крепко сжал ее благоуханное тело и четверть часа посвятил дыхательным приемам, И тогда его уд до предела заполнил лоно и даже промежность. Оба вспотели и были точно обрызганы утренней росой. Айюэ блаженствовала. Она вольно раскинулась. Жезл студента был мощнее и тверже раза в три по сравнению с прошлым свиданием. Погрузив его в недра лона, студент то вздымал его, увеличивая до непомерных размеров, то уменьшал до предела возможного. Он был точно селезень, склевывающий травку на цветущем лугу. И как в летний зной жаждут дуновения свежего ветра, подставляя его бархатному дыханию расплавленное жарой тело, так наши любовники передавали друг другу огонь страсти. Не один раз силы оставляли их, но студент снова и снова вдохновлялся, вздымая и гася в себе дух страсти, Чередуя узнанные приемы один за другим, он погружался в странное, дивное состояние. Не сдержав порыва чувств и любопытства, Айюэ в сердцах воскликнула:

— Господин Фын! В прошлый раз у вас не было ничего подобного: ни этой величины, ни этой мощи. Да и горячи вы не в пример прежнему. Откуда это у вас? Почему ваше орудие точно живое и, пребывая во мне, то удлиняется, а то укорачивается? А уж как вы меня буравите! Это же полнейшее удовольствие! Вытащите-ка свой посох — хочу взглянуть на него!

Студент исполнил ее волю. Вытащил свой янский жезл. Айюэ положила его на ладошку. Погладила, а потом с горячностью выпалила:

— Заячье отродье! Ведь несколько дней на глаза не показывался! Да с этакой штуковиной вы на всяком лугу молодец! Но сказать честно, сегодня вы нравитесь мне во сто крат больше. Поистине таких молодцов мало на белом свете! — И с этими словами она попыталась отправить то, что она поименовала штуковиной, в лоно, где оное только что пребывало, находя в том ни с чем не сравнимое удовольствие. И добилась-таки своего — скоро сознание любовников помутилось, и они вновь слились в одно целое. Когда барабан пробил четвертую стражу, они будто очнулись — были разбиты и утомлены, точно после тяжкой болезни или от непомерной работы. Но студент заглотнул воздух и медленно испустил его из себя, отчего плоть его стала наливаться силой. Айюэ поиграла его янским корешком, и вот уже он величественно вздымается перед ней. Поистине в этом красавце был избыток природных сил! Они снова предались любовным утехам, а завершив их, наконец склонили головы к изголовью и уснули. А едва забрезжил рассвет — расстались. С той поры кто-то из любовников при всякой возможности оказывался в постели другого, и так длилось не месяц и не два, а много больше, но муж Айюэ оставался в полном неведении.


## Глава II. Юэшэн предается страсти с Сюэ Мяонян, а красавица Айюэ предлагает ему бежать. с ней по причине безмерной любви

После свидания со студентом Мяонян охватило смятение. Она точно рассудок потеряла. В голове вертелось одно — как прилепиться к нему навечно. Певичка затворила двери дома и наотрез отказывала тем развратникам, кои имеют обыкновение шататься по кварталу Пинкан: не желала быть более «цветком под луной». С раннего утра и до захода солнца она ждала студента и по временам казалась окружающим едва ли не в состоянии умопомрачения, ибо вовсе оставила попечение о красоте: омоет лицо, напудрится, и все. И что вовсе казалось немыслимым, так это ее поведение по вечерам. Оборотив к луне хорошенькое личико, она играла на флейте и беспрестанно вздыхала в ожидании любезного ее сердцу студента, чая одного — чтобы тот «весенним дыханием отогрел цветок любви, расцветший у ворот».[14]

А тем временем наступила пора Начала лета: зрели плоды личжи, вовсю распевали свои бесконечные песни цикады, небо сияло бездонной синевой, и ночи стали темны. И как раз в эту пору ранним утром студент покинул дом. Прикрыв голову платком для защиты от солнца и облачившись в халат легкотканого шелка, он взял в руки веер из перьев и отправился в путь. Пройдя около двух ли, он оставил за собой городские ворота и еще засветло был у Пошлинных ворот. Отсюда он двинулся на юг и скоро достиг Пинкана, где в пятом переулке жила Мяонян. Постучал в ворота. На стук к воротам подошла девочка-служанка и спросила:

— Кто там? Что за человек? Не стучите! Моя госпожа не принимает. Отныне она следует великому предначертанию судьбы. Вместе с князем Фыном она собирается посетить храм бога Эрлана. Потому идите в другие дома.

Студент ушам своим не поверил. Заглянул во двор через проем в стене. И вправду во дворе посетителей не было. Он снова окликнул девочку-служанку:

— Я и есть господин Фын! Пришел повидать твою госпожу. Открой мне!

Услыхав его имя, служанка бросилась со всех ног к воротам.

— Так вы, оказывается, и есть господин Фын! Госпожа ждет вас. Бегу к ней спросить ключи!

Скоро она вернулась с ключами и отперла ворота. Студент вошел. Спросил:

— А как поживает Мяонян?

Услыхав его голос, певичка выбежала во двор:

— Сегодня дует северный ветер. Похоже, это он занес вас ко мне!

Студент улыбнулся шутке Мяонян. Мяонян повела его во внутренние комнаты. Усадила. Велела служанке принести вина. Они принялись потягивать вино. Оно вдохновило их и заставило вспомнить прежние дни. Поговорили о том о сем. Засиделись до темноты. Лица их раскраснелись, страсть и желание любви охватили студента, или, как в таких случаях говорят, «сандалового господина», то есть благородного и благоуханного, как сандал, гостя. Платье Мяонян сползло с плеча и обнажило грудь. Студент был более не в силах сдерживать пыл. Тогда Мяонян велела принести таз с умыванием и положить в воду лепестки орхидей. Омылись. Она — лоно, он — себя. Мяонян сменила шелк на бинтованных ногах. Потом оба сняли платье и взошли на ложе. Мяонян откинулась на спину и легла на изголовье. Студент навис над ней. Мяонян положила ноги ему на поясницу, и нефритовый посох тотчас был направлен прямо в лоно. Мяонян охнула и приняла его. Студент вошел в нее под корень и достиг сердечка цветка. Он будто прилип к ней. Тискал груди и мял соски, играл с ней до тех пор, пока Мяонян не почувствовала, что внутри у нее все пылает, точно в ней была жаровня. Они вошли в раж и достигли предела вожделения. Пребывая в женщине, его нефритовая плоть, казалось, начала жить собственной жизнью. Нефритовый жезл буравил женщину, то взрастая, то сокращаясь в ней. Точно клюв дикого селезня, склевывающего траву на лугу, он щипал и щипал ее благодатное чрево. А то будто удав вползал в нее, готовясь заглотнуть и переварить. Мяонян была наверху блаженства. И хотя она была, как говорится, «заломленной веткой», «ивой из весеннего квартала»,[15] хотя она доставляла радость множеству гостей — знатным и низкого рода, верзилам и коротышкам, толстым и худым, коим она давно потеряла счет, она никогда ничего подобного не испытывала. Для нее эта ночь была воплощением подлинного искусства любви. Она безвольно лежала на кровати — шпильки выпали, и волосы разметались по изголовью. Но студент еще не раз вдохновлялся, снова и снова подминал ее под себя и довел до того состояния, что казалось, душа ее наполовину уже отлетела к небесам, а сама она погрузилась в нирвану. Закрыв глаза, она охала и ахала, стонала и восторгалась. Не сдержав чувств, она воскликнула:

— Старший брат! Поскорей убей свою рабыню!

В тот миг ей показалось, что над ней пронеслось само сияние весны и серебряная волна накрыла ее. Внутри нее что-то клокотало и бурлило. Студент готов был оставить эту забаву, которая была уже не по силам Мяонян, но она вновь и вновь засовывала его нефритовую плоть в себя и замирала душой, когда сердечко цветка скрещивалось с головкой удилища. Поистине если и существует кем-то написанная история любовных утех, то подобного наверняка никто еще не испытывал!

— Потомок заячьего племени![16] — воскликнула Мяонян. — Из всех, с кем я делила ложе, ты один такой! Вытащи-ка свое орудие и дай взглянуть! Наконец-то встретила я человека себе по сердцу. Скажи честно, не у волов ли ты обучился своему ремеслу? Студент рассмеялся:

— Дорогуша, готов вытащить его из тебя, чтобы ты могла им полюбоваться. Но только с одним условием: ты возгласишь хвалу тому господинчику, который доставил тебе столько радости.

— Ах ты, колесничий! Не затем ли ты уселся на меня со всем своим снаряжением, чтобы ездить и ездить по мне? Господин студент давно убедил меня, что то наилучшее, что принадлежит ему, поистине наидрагоценнейшая вещь на свете. И я — обладательница оного сокровища!

Студент прильнул к певичке тубами и прошептал:

— Сейчас я вытащу из тебя этот посох, подобный нефриту! Но едва твои очи узреют его великолепие, тотчас уписаешься!

Последнее замечание уже не имело смысла, так как певичка и так была точно орошена теплым дождем. Похоже, в росе любви искупалась. Мяонян погладила его жезл и в любовном восторге воскликнула:

— Добрая в деле вещь! И в сравнении с прошлым разом много мощнее. Неудивительно, что я чуть не померла. Скорее поместите его туда, где он только что пребывал. Кажется, мое второе «я» снова испытывает голод и жажду.

Студент вновь утонул в Мяонян. Он принялся резвиться и толочь пестом в этой ненасытной ступке. Но вот его подхватила горячая волна чувственной радости, и он почувствовал себя на грани блаженства. Когда Мяонян выругалась, он понял, что она в высшей степени ублаготворена. Ее изумительное по красоте тело и ягодицы вздрагивали и раскачивались, а он продолжал делать свое дело. Втыкаясь в нее, он нечленораздельно рычал и под конец стал всаживать в нее так, как если бы нанизывал на нитку жемчуг. У него пересохло в горле, а то, что находилось ниже живота, пылало, как раскаленное железо. Он был на грани — «вот-вот теплый дождь прольется из туч». И тогда он спустил тетиву и излился многими ручьями, до краев залив лоно влагой любви. Мяонян прилипла к нему, закинув ноги за поясницу. Ее сознание то угасало в ней, то прояснялось.

Здесь позволю читателю напомнить одну ходячую истину. Достоверно известно, что тот,

кто знает тонкости любви
и овладел бесстыдства мастерством,
одержит верх над всякой шлюхой
и сердцем ее завладеет притом.

Проснувшись на другое утро, Мяонян первым делом засунула руку под одеяло и, найдя там великолепное канатище, в изумлении воскликнула:

— Господин Фын! Откуда у вас эти достоинства? Ведь в прежние свои посещения вы были ох как слабы! А ныне просто герой!

— Ненасытная сестричка! Несколько дней назад произошло со мной одно удивительное происшествие. Я отправился навестить приятеля в Цзиньлин, остановился по дороге в селении Древняя Обитель, где встретил дивного мужа, который передал мне секреты любви и научил доставлять женщине радость. Не знаю, удалось ли мне это?

Певичка утвердительно кивнула головой.

— Господин Фын! Мне было едва ли шестнадцать, когда некий заезжий гость лишил меня девства — был он не то из Пекина, не то уроженец Тяньцзина, специально приехал, чтобы «сломать ветку ивы, или сорвать девственный цветок». Помню, его орудие было цуней шесть-семь. Я привела его в бешенство, ибо готова была убить за ту боль, что он причинил мне. Он провозился со мной до четвертой стражи и только тогда оставил меня. И хотя был он из себя человеком большим и тучным, плоть его была не столь уж твердостоящей. И если бы не случилось так, что именно он лишил меня девства, я бы о нем и не вспомнила, ибо не было в нем, как я ныне понимаю, ничего особенного.

Рассказывая о себе, Мяонян внезапно остановилась, как если бы прикусила язык. Подумала: «С чего это я так расхваливаю его достоинства? Ведь со своим дивным даром этот похотливый заяц стреканет куда-нибудь, станет вольничать на всяком подворье и уже не будет предан мне душой и телом. А если пустить его гулять, где он только пожелает, то придется еще и охранять его от притязаний похотливых блудниц. И тогда его уж точно не дождешься». И, рассуждая так, она предложила студенту:

— Поверьте, я обратила свое сердце к вам. Уже едва ли не месяц держу ворота на запоре и всем отказываю. Оставила заботу о красоте и не румянюсь. Желала бы до конца дней служить господину. А если не будет по-моему, то увяну до срока и поседею от горестных вздохов. Из родных у меня только мать, которая желает жить при мне. К счастью, вы еще не обзавелись женой. Уповаю, что явите жалость к презренной певичке и возьмете в жены. — Тут она остановилась и, переменив тон, воскликнула: — Ах ты, потомок заячьего племени! Скажи, каковы твои намерения? Ежели согласен, то завтра же отправимся к тебе!

Студент едва осознал смысл речей певички, но ответил согласием. Любовники вновь возлегли — плечом к плечу и не успели глазом моргнуть, как солнце поднялось на три шеста. Только тогда они встали и переменили платье. Омылись и были вполне убраны. Студент заметил, что день что-то хмурится. И вправду скоро полил дождь. Дорогу развезло: не пройти ни пешему, ни коню, и студент почел за лучшее провести у Мяонян еще два дня. Эти два дня сблизили и укрепили их чувства. Они были нераздельны — точно два ствола, выросшие на одном корню. Преисполнившись любовью к студенту, Мяонян отдала ему и привязанность и сердце. Но студент, хотя и согласился на словах взять ее в жены, решил не спешить, опасаясь и необузданного нрава, и непомерных желаний певички. Да что тут говорить, ведь и любовь может стать бременем! Размышляя о ее предложении, он колебался, принять его или не принять. Видя его нетвердость, Мяонян решила выяснить его намерения:

— Господин Фын! Согласны ли вы стать мне опорой в жизни? Если да, то завтра же пойдем в управу!

Студент не знал, как быть. Тогда Мяонян трижды повторила вопрос, и ничего иного не оставалось, как ответить согласием. Но про себя он все же был недоволен таким оборотом дела.

— Господин Фын! — снова сказала ему Мяонян. — Разрешите мне навестить мою названую сестру Дай Ичжи. Самое большее через час я вернусь. Хочу попрощаться со своей сестрицей по прозванию Золотая Орхидея.

Скоро одевшись, Мяонян ушла. Когда она пришла к Дай Ичжи, та, увидев ее, воскликнула:

— Старшая сестрица! Что произошло и отчего вы так радостны? Заранее поздравляю вас!

— Пришла попрощаться с тобой. Завтра уезжаю. Захочешь повидать меня, приезжай осенью. — И, сказав так, она стала прощаться.

— Похоже, сестрица покончила с морем бед! — сказала Дай Ичжи. — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь тоже бросить свое ремесло!

— Не печалься, — ответила Мяонян. — Заместо тебя я отдала свое сердце одному распутнику.

Певички взялись за руки и вышли из ворот, где и расстались. Едва Мяонян показалась в дверях, студент нетерпеливо спросил ее:

— Где это ты была так долго? Может, собралась навестить каждую из своих названых сестер?

Мяонян согласно кивнула головой, сказав, что так оно и было.

— Простите, заставила вас ждать! — извинилась она.

А едва стемнело, любовники опять разделили ложе. Радость, таившуюся внутри них, они не выказывали даже друг другу.

На следующий день, поднявшись едва ли не до света, Мяонян принялась собирать вещи и складывать их в огромный, обтянутый кожей сундук. Служанку послала за паланкином и носильщиком, Еще ранее отбыл студент. Прибыв домой, он велел слуге Фынлу по приезде гостьи встретить ее у ворот. Скоро во дворе появился паланкин с Мяонян. Она вошла в дом и огляделась. И хотя дом не походил на дворец, он нашла его просторным и покойным. Певичка сказала студенту:

— Ваша младшая сестра сегодня хочет возжечь курение росного ладана и ароматные свечи пред изображением божеств. Хочу обратиться к ним с молением, дабы даровали нам долгое счастье. Чтобы были мы неразлучны, точно феникс и пава-птица, и прожили в согласии сто лет.

— Я удостоился взаимной любви, могу ли воспротивиться судьбе своей, — так ответил студент на ее просьбу.

Молодые люди совершили поклонение божеству при зажженной узорной, то есть свадебной, свече, прося ниспослать им счастье и долголетие. Мяонян сказала так:

— Наложница из рода Сюэ, рожденная у ворот чиновника, проданная обманом в квартал проституток Пинкан еще в юные годы, обращается к богу. Ответь, почему в этой земной юдоли не должна я иметь опоры? Почему не могу быть счастливой? Все богатства и сбережения мои, а также душу и тело отныне вверяю супругу. По собственной воле хочу следовать за студентом Юэшэном. Простершись ниц перед божеством, даю верное слово, что буду добродетельной и верной супругой до гроба. В ином разе пусть не кончу жизнь на доброй стезе!

В свой черед студент поклялся:

— Высшее небо — верховный судья! Я принадлежу к роду, где несчастья следовали одно за другим. К радости своей, встретил урожденную Сюэ. Мы едины в помыслах и упованиях сердец наших. Хотим «завязать узел из шелковых шнурков»,[17] иными словами, сочетаться браком. Пусть каш союз будет прочен сто лет, и, покуда мы живы, хотим делить ложе, а умрем, то покоиться нам в одном склепе. Беру на себя клятву верности!

Молодые люди опустились на колени и поклонились. Потом Мяонян открыла сундук и достала из него железную шкатулку. Она взяла ее в руки и с ней подошла к студенту. Студент не понял, что она хочет сказать этим. А тем временем Мяонян достала из рукава ключик и отперла ларец. Студент заглянул в него и ахнул. Сколько было там золота и жемчуга! Были там и украшения редкой красоты из белого нефрита и разных камней, и еще многое другое.

— Эти драгоценности собраны вашей наложницей за те годы, что она провела в квартале Пинкан. Ныне вверяю господину жизнь, передаю ему и драгоценности. Пусть послужат нашему пропитанию до скончания лет. Полагаю, господин останется доволен содержимым этой шкатулки.

Увидев столь драгоценный дар, студент был крайне обрадован:

— Как я благодарен тебе! Могу ли не принять сей царский подарок!

И так начали они жить вместе. Всякую ночь предавались любви, и страстное вожделение охватывало их без меры. Оттого Мяонян день ото дня худела, и однажды из нее полилась кровь. Она вовсе перестала заботиться о своем теле, и скоро болезнь опутала ее всеми своими нитями. Студент был полон сил и здоровья и не чувствовал никаких признаков изнурения. И когда наступила пора Холодной зимы, то есть не прошло и года, как Мяонян вступила на супружеское ложе, она оставила этот свет. Ее имя было записано в книгу душ усопших актерок, певиц и проституток.

Студент долго пребывал в скорби. Он лил слезы и стенал, точно потерял мать. Он обрядил покойную в саван, совершил обряд положения в гроб и похоронил, как того требовал обряд благочиния. Не захотел жить в спальне, потому переделал кабинет и укрылся в нем, проводя в одиночестве дни и ночи. Не мог забыть Мяонян. Даже когда прошло довольно много времени после ее смерти, он по-прежнему был верен ей.

Тем временем красавица Айюэ, узнав о том, что студент женился и Мяонян поселилась в его доме, опечалилась, поняв, что потеряла возлюбленного. И хотя студент теперь был близко, до него было все равно что до неба. Но когда до нее дошли слухи о кончине певички, у нее вновь родилась надежда, что любовь меж нею и студентом будет восстановлена. И однажды Айюэ пробралась в дом студента. В тот миг студент, одинокий и удрученный, сидел в зале. Он не забыл Айюэ, но, полагая, что ее муж дома, не смел первым возобновить свидания. И вдруг сама Айюэ предстала перед ним. Он обрадовался так, как если бы вдруг стал обладателем редкостной драгоценности. Айюэ сердито и с упреком сказала ему:

— Заячье отродье! Похоже, хотел погубить меня, оставив без любви на весь оставшийся мне век!

Взявшись за руки, Айюэ и студент вступили в спальню.

— Муж с утра до вечера в войсках, — сказала Айюэ. — Меня же собирается отослать к родственникам. — От горя у нее перехватило горло, и она не могла говорить. — Пришла проститься с господином. Не ведаю, когда еще сможем предаться счастью взаимной любви. — Она говорила, и слезы, точно жемчужины, стекали со щек.

Студент, как мог, утешал ее. Они сняли платье, возлегли на изголовье и точно прилипли друг к другу. Айюэ скрестила ноги на его пояснице, и студент нацелил свое орудие прямо в лоно. Он спрятал себя внутри нее. Айюэ охватила радость, которую она едва ли могла сдержать. Студент мерно раскачивался над ней — так стрекоза, паря над водоемом, приникает к поверхности воды. Айюэ охватила дрожь. Ее тело стало послушным и податливым. По нему словно прокатывались волны. Студент завладел ее чувствами сполна. Каждый из любовников, соединенный плотью с другим, хотел отдать другому всю свою любовь. Янский жезл, как бы воплощая в себе величие их любви, безостановочно и целенаправленно опускался в лоно. Писатель с чувствительным сердцем описал бы эту сцену так: «Нефритовые врата, сейчас благоуханные, точно лучшие ароматы цветов, властвовали над янским жезлом, не давая ему покинуть сей чертог».

Студент поднялся, зажег светильник и снова лег рядом с Айюэ. До четвертой стражи они осыпали друг друга ласками. Студент вновь и вновь задерживал в себе дыхание и был неутомим, не спуская тетивы. Но вот незаметно забрезжил рассвет. Айюэ испуганно поднялась. Оделась, и на грудь ее полились потоки слез.

— Что делать? Как же нам быть? — горестно восклицал студент. Вместо ответа Айюэ снова залилась слезами.

Поистине здесь позволю себе заметить:

Ночь свиданья
наутро стала расставаньем.


## Глава III. Урожденная Лань зажигает узорную свечу, а жених в любовном восторге. идет «темною тропою»

Среди знатных семей Лояна был известен род Цзя. Глава рода, имя его было Лань, прозвание Даньшэн, из года в год покидал дом по торговым делам, множа достояние семьи, иной раз прикупая земли. Плодами трудов своих он стал первым лицом округи, и люди, отдавая дань уважения его состоянию, прибавили к имени Ланя чиновничий чин, именуя его теперь Лань-юаньвай — «Лань — сверхштатный чиновник». Госпожа Лань, урожденная Фын, была дочерью некоего богача из Гуанлина. От природы благонравна и чиста, она была со всяким добросердечна и приветлива. Каллиграфия, стихи, живопись и игра на цитре составили ее любимые занятия. У этих достойных людей было три дочери. Старшая звалась Чжэньнян — Дева Жемчужная, средняя — Юйнян — Дева Нефритовая, младшая Яонян, что значит Дева Кокетливая. С юных лет девушки получали высоконравственное воспитание, внимая наставлениям матери. А уж как писали стихи! Посрамили бы самых прекрасных поэтесс древности — Бань Цзи и Се Ань.[18] Особенно большие дарования обнаружила старшая, которая с младых лет слыла талантливой. Одна из соседских девушек, Пань Жолань, дружила с сестрами и оказывала на них немалое влияние, подчас дурное, ибо, случалось, далеко заходила в разговорах, хихикая по поводу отношений между девушками и молодыми парнями из низких сословий. Барышня Чжэньнян еще в нежном возрасте была сговорена за старшего сына некоего Фу Чуньсяня по имени Чжэньцин. Родители Чжэньцина рано оставили белый свет, и дела семьи пришли в упадок. Женитьба затянулась, и по сей день он был не женат. В тот год почил и Лань-юаньвай. Хотя он оставил семье большие богатства, дом осиротел и жизнь в нем замерла.

Юэшэн приходился семье Лань родственником. В ту пору ему минуло дважды по девять, иначе сказать восемнадцать. Ходила молва, что он распущен и большой охотник до вина. И вправду, молодой человек знал одно — ноги в стремена, уздечку в руки, и он уже там, где бренчат струны и дудят камышовые дудки. Юэшэн водил компанию с себе подобными, и не было ему равных ни в сочинении стихов, ни в пении романсов, а уж кистью владел, как никто. Но если говорить о его истинном таланте, то он был первым во всяком цветнике, а в разных забавах не имел равных даже среди первейших повес округи. Однажды пройдясь по лугу росных трав, он уже не имел воли покинуть его, мечтая об одном — утопить душу в наслаждении. Много потратил он разумения на разные любовные замыслы и во многих преуспел. Хотел свести близкое знакомство с семьей госпожи Лань, но случай все не представлялся.

Старшая из дочерей госпожи Лань, а именно Чжэньнян, была необычайно хороша собой: кожей гладка, статью и обликом изящна, в движениях быстра, поднимет ножку, опустит — вот-вот взлетит. Ей едва минуло трижды по шесть, она расцвела, словно пышноцветущее деревце сливы. Ее густые брови становились схожи с очертаниями весенних гор, когда она их морщила, а широко распахнутые глаза дышали зноем чувств. Чжэньнян знала письмо, до тонкостей ведала обряд, короче, была полна всяческих совершенств и добродетелей. Средней, Юйнян, было семнадцать, а младшей едва минуло шестнадцать, и обе были прелести несравненной.

Однажды, когда они безо всякого дела бродили по дому, возник между ними такой разговор. Предварительно уведя сестер в спальню, средняя сестра Юйнян молвила им так:

— Сестрички! Мы питаем друг к другу глубокую любовь и привязанность. И было бы славно, если бы был у нас молодой человек, один на всех.

— Как жаль, что старшая сестра выйдет замуж и покинет нас, — с болью сказала младшая.

— Таков великий обычай, принятый среди людей, — выходить замуж, — возразила старшая. — Разве вы замуж не пойдете?

— Полагаю, когда старшая сестричка выйдет замуж, выгонит нас, — мрачно заметила младшая.

— А разве мы не можем вершить супружеские дела все трое с одним мужем?

Старшая присвистнула и забранилась:

— Ну, если это будет кто-нибудь вроде гуляки Фу, тогда я согласна делить с вами ложе. — Потом заметила: — Еще и замуж не вышла, а уже начался дележ.

Так, хихикая и пошучивая, они дали клятву быть верными в радостях любви. Но Чжэньнян и в голову не приходило, что ее нареченный супруг Фу Чжэньцин направится по иному пути, нежели избранный всеми.

В ту пору ему было дважды по девять, то есть самый возраст. Он еще ни разу не приближался к женщине, посвящая все время науке владения кистью. Едва завидит женщину — бежит прочь, принимая ее то за небожительницу, то за сорные отбросы. Ненавидя все женское, он скоро стал почитать за истинную драгоценность совсем иное, пристрастившись к играм в извивающегося дракона. Долго искал себе напарника, не жалея ни времени, ни денег. В конце концов нашел некоего мелкого служку по имени Хуа и прилип к нему, словно тот был вымазан смолой. Женщины, которые любили молодых повес, при виде красивого и пригожего собой юноши начинали с ним заигрывать, но тот был непоколебим. В преддверии предстоящей свадьбы он не оставил пагубных наклонностей, и с раннего утра его мысли были об одном — дождаться ночи и, обнявшись с означенным чиновником, предаться срамному делу. Спрошу: какая в том отрада? И зачем такому человеку было жениться на молодой барышне? Однако госпожа Лань, руководствуясь тем, что старшая дочь вступила в брачный возраст, намеревалась найти в зяте человека, который взял бы на себя дела дома. И когда в доме появилась сваха по имени Юн Дэлай, госпожа Лань решила попросить ее сходить к молодому Фу и ускорить свадебные дела старшей дочери.

Молодой Фу, стакнувшись с малым служкою, с головой окунулся в разврат. Этот Хуа был отменно хорош собой и очень женствен. Кожей гладок, кокетлив, по всем статьям почти девушка. Когда Чжэньцин впервые увидел его, он точно рассудок потерял: помышлял только об одном — как возлечь с ним на ложе, ибо многие имели с этим Хуа дело. В голове Чжэньцина завертелись разные планы, но он предпочел остановиться на самом простом — дал денег отцу Хуа и так купил любовь сына. В тот же вечер отец Хуа пригласил в гости Чжэньцина. Подали вина, закусок, и трапеза затянулась за полночь. Сидя против Чжэньцина, юный пакостник изогнулся и, обхватив Чжэньцина за живот, прильнул к его губам. Он захватил их и долго смаковал. Потом напрягся и подтянул Чжэньцина к себе, так что оба стали походить на иероглиф люй, который, как известно, состоит из двух соединенных ртов. В свой черед Чжэньцин обхватил его за чресла и прижался, почувствовав животом его тепло. Хуа понравились их объятия, и он, довольный, рассмеялся. Он сплел ноги с ногами гостя и вытащил его отросток из штанов. Повел гостя в спальню. Этот распутник знал свое дело и скоро довел Чжэньцина до состояния неумолимой жажды любви. Чжэньцин засветил свечу и велел Хуа раздеваться. Тот стал снимать штаны. И едва обнажились белые бедра молодого человека, Чжэньцин оседлал коня. Красавчик Хуа не только видом, но и по нраву был точно женщина. Он ловко крутил задом и одновременно строил Чжэньцину глазки, повернувшись к нему. Хохотнув, он сказал:

— Старший брат! Полегче орудуйте, велик больно посох! Опасаюсь, причините боль.

Чжэньцин взял в руки янское орудие, смочил слюной и приставил к заду напарника. Убедившись, что «черепашья головка» нацелена верно, принялся за дело. Почувствовав в себе этот посох, Хуа испугался, ибо, хотя и был крепкого здоровья, все же сей жезл мог повредить ему. Давно начал он заниматься этим ремеслом, но на сей раз был премного увлечен, ибо получал гораздо большее удовольствие. Видя, что Чжэньцин распалился и бормочет нечто нечленораздельное, он ухватил себя за ягодицы и принялся вертеть ими, то поднимая зад, то опуская. Поистине, казалось, разврат проник в него до мозга костей. Видя, как этот Хуа разгорячился, Чжэньцин приударил и стал вставлять посох сильнее и жестче, едва ли не дойдя до помрачения рассудка. Но вдруг его напарник свел ягодицы и сжал. Теперь он то раскачивал ими, то готов был переломить надвое находившееся промеж них. Эта забава премного радовала Чжэньцина. Он расслабился, размяк и, почувствовав необычайный прилив, в тот же миг спустил тетиву — из него полилась жизненная влага, пачкая Хуа и его белье. Чжэньцин ахнул, будучи не в состоянии справиться с новизной ощущений. Он вытер Хуа, и, раздевшись, они легли за пологом. С этих пор молодые люди просыпались по утрам и трапезовали только вместе. Приязнь меж ними крепла, и, казалось, нет в мире силы, которая была способна разлучить их.

Но вот однажды, когда они только что оставили объятия друг друга, вошел мальчик-слуга и доложил:

— Прибыла госпожа сваха.

Чжэньцин, накинув платье, вышел. Склонился в поклоне и вежливо спросил:

— Зачем сударыня поспешила ко мне? Какое наставление хочет получить в моем доме?

— Пришла к вам не по какому иному делу, кроме как по велению госпожи Лань. Желает ускорить свадебные дела старшей дочери. Мечтает о том, что наследник князя войдет в ее дом зятем.

— Войдет в дом?

— Ну конечно. Старая госпожа полагает, что вы, оставшись сиротой, ведете жизнь одинокую и сиро вам на свете. Ее единственное желание — принять вас в своем доме. Она согласна взять на себя и свадебные расходы.

Новость повергла Чжэньцина в смятение. Он онемел. Долго не мог рта раскрыть. Потом вежливо отказал:

— После того как дорогие родители оставили этот свет, дела семьи пришли в упадок. Срок траура по родителям еще не истек. Не лучше ли подождать со свадьбой? Вернется пора благополучия в дом, и тогда вновь обратимся к этим планам. Попрошу вас передать мои слова госпоже Лань. Полагаю, через полгода можно возобновить наш разговор.

— Поистине предо мной достойный молодой человек! — воскликнула сваха. — Скажу так: когда юноша достигает возраста, ему надлежит жениться, ведь «в ивах, как говорится, вот-вот зашумит ветер страсти».[19]

Сваха не подозревала о тайной склонности молодого человека и приняла его за юношу благонравного и достойного. Чжэньцин же помирал со смеху, видя, как дурачит старуху. Между тем сваха продолжала убеждать его:

— Решайте дело сейчас, переезжайте к ним хоть завтра. Свадебных подарков готовить не надо. Переедете, и все.

— Какая прекрасная мысль! — воскликнул Чжэньцин. — Но что, если к этому разговору все же вернуться зимой?

— Госпожа Лань расположена к вам всем сердцем. Между вашими семьями давние добросердечные отношения. Не вижу смысла откладывать дело до зимы, — так сказала ему сваха и с этими словами ушла.

Чжэньцин вернулся в спальню.

— Похоже, для старшего брата уже зажжена брачная свеча? — сказал Хуа, слышавший весь разговор. — А где же буду пребывать я?

Чжэньцин обнял его:

— Никогда прежде я не приближался к женщине. Разве есть на свете красотка, которая превзошла бы тебя? Я преисполняюсь восторгом, когда делю с тобой ложе. Невозможно выразить словами те ощущения, которые ты вызываешь во мне. А что женщина? Вначале ее долго соблазняешь, потом задираешь подол, а в результате? Только в пудре вымажешься. Никакого удовольствия, лишь силу зря расходуешь. Давай дадим клятву никогда не разлучаться!

Мысль пришлась приятелю по душе, и они поклялись горами и водами всегда быть вместе.

А тем временем сваха пришла к госпоже Лань и доложила ей:

— Ваш жених сущий ребенок. Он еще за юбку держится. Приготовьтесь встречать зятя. Все дела по переезду поручите мне, наставления дочери о супружеских делах препоручаю вам. Так что завтра жених переедет, ибо завтра седьмой день седьмой луны.[20] Но не знаю, как вы на это посмотрите?

Госпожа Лань дала согласие и препоручила свахе привести завтра зятя в дом. Сама поспешила к дочери сказать о женихе. Сваха вновь отправилась к Чжэньцину. Был уже полдень, а тот еще не подымался с постели. Долго ждала его сваха, пока тот не умыл лица и не причесал волос. Когда наконец он вышел, сваха сказала ему:

— Я предложила госпоже Лань, что вы завтра навестите их. Подарков не надо. Они встретят вас достойно, устроив пир.

Чжэньцин поблагодарил сваху за труды, поднес вина. Та долго цедила вино, потом, попрощавшись, отбыла в паланкине. На следующий день он направился в дом госпожи Лань. У ворот уже встречала его сваха. Она ввела Чжэньцина в центральную залу, где его ждала госпожа Лань. Чжэньцин поклонился. Его усадили на почетное место и предложили вина. Пропустив несколько чашек вина, Чжэньцин раскраснелся. Лицо его стало походить на цветущий абрикос. Тем временем Чжэньнян, напудренная и подкрашенная, сидела в спальне, пока ее сестры, выглядывая из-за ширм, рассматривали жениха. Их восторгам не было конца. Закончив свадебные приготовления, госпожа Лань ввела жениха в комнату дочери. Велела жениху и невесте поклониться друг другу. Потом, когда они сели на циновку, она сказала им:

— Милая доченька! Сегодня отдаю тебя в супружество молодому господину. Желаю вам многих благ, жить в ладу, как гусли и цитра, любить друг друга, словно феникс и жар-птица, сто лет не стареть и жить в радости.

Чжэньцин поднялся с циновки и поблагодарил:

— Всегда буду помнить о вашем благодеянии и буду вечно предан супруге.

Госпожа Лань велела девочке-служанке ввести молодых в спальные покои и разогнала слуг.

Никогда прежде Чжэньцин не прельщался женской красой, но вид невесты в богатом наряде и убранстве потряс его. Сердце его дрогнуло, стыдливость и уступчивость девушки влекли к ней более изощренного кокетства. Он помог ей снять головные украшения, потом сам вытащил серьги и вынул из волос шпильки. Взял ее на руки и понес на кровать. Он снял с нее шелковую юбку, стащил тонкого полотна рубашку, и тут обнаженная девушка предстала перед ним в сиянии своей природной красоты. И хотя Чжэньнян была едва ли не мертва от страха, она вовсе не препятствовала его действиям и уже льнула к нему, охваченная любовной истомой. Видя, что девушка стыдится, Чжэньцин еще более исполнился к ней симпатией. Вот уже страсть охватила его — так разгорается светильник, когда в него подливают масла. Об этом возвестил сам янский жезл. Чжэньцин поспешно разделся. Он стащил девушку на край кровати, положив так, чтобы ее бедра наполовину свешивались. Развел ноги и, смочив слюной восставший жезл, поместил его меж ягодиц. Он вдохновился и принялся орудовать что есть силы. Неутомимо усердствуя, он причинил ей неописуемую боль. Не смея стонать и плакать, она стиснула зубы и старалась выдержать эту пытку. Будучи девушкой неопытной, она ничего не поняла, ибо лишь стороной слыхала о каких-то отношениях между мужчиной и женщиной, но толком ничего не знала. Однако чутье подсказывало ей, что в том, как жених обращается с ней, что-то не так. Чжэньцин все более распалялся и все более увлекался божественной красотой юной супруги, ничуть не беспокоясь, что причиняет ей боль. Он нашел, что «темная тропа» Чжэньнян куда уже той, по которой он еще недавно проходил. Он запустил руку в преддверие лона, а потом принялся тискать груди. Обладание Чжэньнян показалось ему много приятнее, чем развлечение с Хуа. Он еще раз прошелся «темной тропой» и излил влагу естества. Чжэньнян была буквально растерзана. Супруги заснули, но среди ночи Чжэньцин вновь воспламенился страстью. Он повернул Чжэньцин спиной. Велел поднять ягодицы повыше и принялся за работу. Чжэньнян ничего не оставалось, как подчиниться мужу. «Темная тропа» на этот раз не оказалась столь узкой, и она уже не страдала от боли. Но все же эта поза представлялась ей срамной, и она умирала от стыда.

На следующий день Чжэньнян едва передвигала ноги. Когда она пришла к матери, ее плачевный вид насторожил госпожу Лань, особенно когда дочь пожаловалась на недомогание. Поборов стыдливость, Чжэньнян рассказала ей, как прошла ее брачная ночь. Госпожа Лань досадливо рассмеялась:

— Твой муж — ребенок. По сей день не понимает смысла в супружеских делах. — И тут же на ухо рассказала дочери, что это такое, только тогда разрешив ей уйти.

Когда настала вторая ночь и Чжэньцин вновь пожелал Чжэньнян, та, запинаясь от робости, сказала ему:

— Дорогой муж! Похоже, вы ошиблись дорогой.

— В чем я ошибся?

— Сладость брачных отношений состоит в том, чтобы входить в лоно, а вы играете за иными воротами.

Лишь тут Чжэньцин понял, что она не испытывает того чувства, которое доступно ему, и не знает толка в подобных делах. Он опять прошелся «темной тропой» и только после этого направил свой посох за тайные врата ее лона. Чжэньнян была девственницей и едва ли не потеряла сознание от боли. Чжэньцин яростно набросился на нее. Его пест неутомимо погружался в лоно и достиг сердечка цветка. Исправная работа мужа причинила ей такую боль, что Чжэньнян взмолилась:

— Дорогой муж! Дайте передохнуть, иначе в сей же миг оставлю этот свет! Не могу более терпеть подобную боль.

Но Чжэньцин не жалел супруги и, ступив на тропу, ведущую к глубинам лона, с нее уже не сходил. Он был точно конь на лугу. И лишь когда настал светлый день, ему удалось проникнуть за передние врата. Тогда он изогнулся, как дракон, и с еще большей энергией запустил посох в лоно. Чжэньнян закричала в голос, моля о снисхождении. Чжэньцин был глух к ее мольбам. Он погрузил посох в лоно: так играет с цветком мотылек, глубже и глубже погружая хоботок в чашечку цветка. Чжэньнян снова закричала. Чжэньцин всадил глубже и упал на нее. Девушка обмякла. Поистине она была похожа на ветку ивы, поникшую в жестких руках. Так облетают последние лепестки пиона под порывами ливня. И тут «сгустились облака — вот-вот прольется дождевая влага». Среди воплей, криков и стонов капли киновари пролились на простыни.

Очнувшись, Чжэньнян чувствовала и боль, и негу одновременно. Чжэньцин истекал влагой естества. Он впервые в жизни разделил ложе девственницы. К следующей ночи боли исчезли, и Чжэньнян охватило желание ласки. Ее лоно увлажнилось и было наполнено влагой естества, которая истекала наружу. Она поняла, что ее любовь к Чжэньцину возросла непомерно. И едва забрезжил рассвет и пропел петух, молодые супруги вновь возжелали друг друга. Чжэньнян приняла посох Чжэньцина и преисполнилась сладостью дивных ощущений, которые едва ли с чем можно сравнить. Чжэньцин играл с ней до той поры, пока у него не заломило от боли в мышцах. Когда на четвертую ночь Чжэньцин вновь собрался пройти «темной тропой», молодая жена заупрямилась. Она готова была умереть, но не пустить его. Они боролись друг с другом, их лица покраснели. Не одолев супруги, Чжэньцин в большом раздражении заснул. Чжэньнян залилась горькими слезами.

На пятый день Чжэньцин вышел из усадьбы ранним утром и только поздним вечером воротился совершенно пьяный. Чжэньнян вышла ему навстречу, подала чаю, но тот не стал ни пить, ни есть, и было похоже, что он не испытывает никаких чувств к жене. На шестой день он снова вышел за ворота. Госпожа Лань была обеспокоена и послала человека пойти за Чжэньцином следом.

Чжэньцин ушел к себе домой, где его радостно встретил Хуа. Он тотчас спустил штаны и выставил зад. Чжэньцина поразила белизна его нагого тела. Он обхватил его. Казалось, из него ушла душа, сознание помрачилось, тело дрожало мелкой дрожью. «Вот уже набежало облако и рассеялось дождевой влагой». Чжэньцин и Хуа улеглись на кровати и заснули, не разнимая объятий. Но разве знал Чжэньцин, что слуга госпожи Лань проник в его дом и видел, чем он занимался в спальне! Служка вернулся к госпоже Лань и подробно описал все. Та пришла в ужас, отправилась к дочери и рассказала ей о том, что узнала. Чжэньнян была растеряна, не зная, что предпринять. Настала ночь, и Чжэньцин вернулся в усадьбу опять сильно навеселе. Чжэньнян принялась упрекать его:

— Похоже, любовь на сторону понесли. Достойное ли это поведение? Предавались срамному блуду с грязным подонком, а ведь клялись жить со мной в согласии сто лет. Почему не идете путем, принятым среди людей? Разве нельзя сделать все надлежащим образом: матушка годами стара, сестры молоды и без опоры, в семье все хотят видеть вас хозяином. Не ведаю, до каких крайностей дойдете? И что ждет вашу рабу? — воскликнула она, и отчаяние охватило ее.

Чжэньцин отроду не ведал, что такое держать себя в узде. Он рассеянно выслушал попреки жены, не сознаваясь в проступке и не отрицая его. Он кипел негодованием и, нарочно упившись вином, лег спать отдельно от жены. Всем происшедшим Чжэньнян была расстроена донельзя. Всю ночь вздыхала. Чжэньцин поднялся до света, и, не умыв лица, бежал из дома жены. Чжэньнян прождала его целый день, полагая, что к ночи он вернется, и намереваясь еще раз урезонить его и остановить. Но разве могла она предположить, что Чжэньцин уже не вернется? Минуло еще несколько дней, и Чжэньнян от расстройства чувств слегла. Тут у ворот появилась сваха и передала для госпожи Лань письмо. Та развернула конверт — в нем лежала ассигнация стоимостью в несколько ланов[21] серебром. Ровно столько, сколько стоило содержание этого бездельника в ее доме! На словах сваха передала, что молодой господин, похоже, «гуляет среди пяти озер и четырех морей».

Короче, ищи ветра в поле! Госпожа Лань пошла к дочери показать письмо. Она была в сильном раздражении. От переживаний красота Чжэньнян поблекла, и она лила непрестанные слезы. Когда дела зашли столь далеко, есть ли такая сила, которая была бы способна вернуть ей мужа?


## Глава IV. Студент видит во сне трех красавиц, Юйин вовлекает его в блуд. в собственном доме

Волею обстоятельств расставшись с Айюэ, студент был безутешен и горевал беспрестанно. Так безрадостно прожил он до зимы. Наконец наступил Новый год. В его доме по-прежнему царили гробовая тишина и безмолвие. И вот тут-то он вспомнил, что в Лояне проживает его тетка. И хотя он не знал о ней ничего, решил отправиться в Лоян и разыскать ее.

А тем временем Чжэньнян, покинутая мужем, печалилась и горько вздыхала. Ее сестры Юйнян и Яонян жалели ее и старались помочь. И вот однажды они сказали ей:

— Старшая сестрица брошена и одиноко блюдет обет верности за спальным пологом. Она еще надеется, что ее блудный муж вернется?

— Сестрички мои милые! — ответила им Чжэньнян. — Вы так юны, что даже грамоты не знаете. Душой и телом чисты, словно нефрит. Нет у вас ни пороков, ни душевных изъянов. Я же словно цветок с опавшими лепестками, луна на ущербе, тень без предмета, который ее отбрасывает, лук без стрелы. Аромат мой иссяк, и, похоже, вековать мне весь век одной. — Слезы заструились по ее лицу.

Сестры принялись утешать ее. Та долго была безрадостна. Уже стемнело, и она незаметно для себя заснула. И вот во сне привиделось ей, будто она на горе Ушань — Шаманской горе. И вдруг с небес к ее ногам упал шэнхуан[22] — губной органчик. Она взяла его в намерении сыграть что-нибудь, но вспомнила, что никогда не училась и не знает ни одной мелодии. Но едва она поднесла его к губам, как из него сам собой полился дивный напев. Он играл и играл, охваченный радостью и восторгом. В тот миг в ее комнату вошли сестры. Они заспорили, кому держать органчик, и в конце концов каждая приложила к нему уста, и органчик зазвучал веселее и затейливее. В тот миг, когда все трое были увлечены этим занятием, увидали молодого и пригожего собой юношу. Он был в необыкновенном нарядном и светлом платье. По лицу, похоже, неординарный человек и держался с достоинством. Сестры, увидев незнакомого, хотели было спрятаться, но не успели. А тем временем он подошел к ним и молвил: «Я не чужой вам, пришел навестить вас». Сказал так и вдруг обнял Чжэньнян и крепко прижал к груди. Стал склонять ее к «облакам и дождям», иначе сказать, к любовным ласкам. В тот же миг Чжэньнян пробудилась. Отряхнув сон и окончательно придя в себя, она все еще чувствовала на себе дыхание его страсти. Что значил этот органчик, подаренный ей кем-то в лунном сиянии? В ушах ее еще звучала та мелодия, которую она слышала во сне. И что могло означать появление молодого человека, который так настоятельно побуждал ее к ласкам? Сон волновал ее воображение. Чжэньнян подумала: «Откуда снизошел на меня этот дивный сон и что он сулит мне?» Тут послышался голос служанки, зовущий ее. Она быстро поднялась, но к пудре, что лежала на туалетном столике, не притронулась.

Тем временем студент ехал в Лоян. Следом за ним шел слуга, нагруженный корзинами и мешками. Дорога петляла, как говорится, то на запад, то на восток, и никто не мог сказать, где они находятся, ибо прохожие были редки. Путники миновали несколько деревень, но так и не добрались до постоялого двора. Вечерело. На небе заблистали звезды. Куда ни кинь взгляд, простирались горы, покрытые цветами. Казалось, что эти бесчисленные головки цветов таили улыбку, обращая их к заходящему солнцу. В траве пели и без умолку трещали цикады. Алели купы цветов персика, уже сбрызнутые вечерней росой и туманом, который еще не успел разогнать свежий ночной вечер. Поддерживая и помогая друг другу, хозяин и слуга наконец добрались до постоялого двора, что в местечке Баньцяочжэнь, иначе сказать «поселке у моста Баня».

Студент спешился и вошел на постоялый двор. Слуга принялся развьючивать поклажу. Маленькая служанка вышла к ним и пригласила:

— Прошу почтенных господ войти. У нас всякому гостю покойно.

Студент вошел в помещение небольшой гостиницы. Сел. Служанка спросила:

— Желаете откушать рису или же блинов со сладкими фруктами?

— Живу одиноко, к разносолам не привык, потому — что есть, то и неси.

Она поставила на стол большую миску риса, принесла блинчики, несколько ломтиков говядины, рыбный фарш и другие блюда. Хозяин и слуга скоро отдали должное внимание простому, но обильному угощению. Потом студент взял со стола лампу и ушел в комнату для приезжих. Он проехал за день немало и потому был изрядно утомлен. И едва он склонился к изголовью и смежил веки, тотчас погрузился в сон. Душа его унеслась в неведомые земли, как это некогда случалось с правителем Нанькэ.[23] Снилось ему, что он в саду. Одет нарядным женихом. Идет он по саду, в коем соперничая друг с другом в блеске и красоте, распустились все цветы, какие только есть на свете. Золотые иволги мелькали среди кружевной зелени ивовых ветвей, пурпурные ласточки выглядывали из-под резных стропил. Идя по цветущему и благоухающему саду, он прошел мимо ширмы, изукрашенной цветами персика, составленными из камешков голубой бирюзы. Потом углубился в гущу цветущих деревьев и подошел к виноградной лозе, широко раскинувшейся на опорах, и хотел было уже идти дальше, как вдруг услыхал милые голоса и смех. Тут неподалеку увидел он трех пригожих девиц, которые играли в мяч в беседке, выстроенной из душистого дерева алоэ. Он вгляделся в лица девиц, перед ним были дивные красавицы.

Точно полные луны, их круглые лица,
и алеют щечки, словно цветы;
брови, точно листья ивы —
так благородны и тонки,
глаза, будто темные влажные вишни,
на головке — облака
иссиня-черных волос;
одеты в нарядные, шелком расшитые юбки,
стан у каждой будто в дымке тонких шелков.
У каждой, нефриту подобная, нежная кожа.
Не скажу, с каким божеством
сестры были схожи,
но вид и наряд их был именно таков.

Увидев красавиц, студент взыграл духом и воспылал страстью как сумасшедший. Он бросился к девицам, но девушки застыдились и отвесили ему чопорный поклон. Та, что была в узорной расшитой юбке, спросила его: «Какое дело привело господина сюда?» Та, что была в юбке темного цвета, в свой черед поинтересовалась: «Зачем пожаловал к нам учитель?» А самая молоденькая, что была в голубой плахте, напомнила девицам: «Сестрицы! Не должно нам показывать лица молодым людям. Потому какой прок задавать ему вопросы? Если матушка прознает, не избежать позора!» И с этими словами она стукнула ножкой по мячу, и тот угодил студенту прямо в лицо. От неожиданности студент упал. И в тот же миг он пробудился. С Башни дровосека, что у городской стены, доносилась дробь барабана — шла третья стража.[24] Оказывается, то был лишь сон. «Странный сон, — подумал студент. — Все в нем было удивительно! А какие красавицы были эти девы — даже сравнение со знаменитыми прелестницами древности, такими, как та, что из царства Го, не посрамили бы их блистающей прелести. И как всколыхнули они мне душу! Теперь не будет ей покоя».

Студент долго еще ворочался, но сон не шел. Вот уже и петух пропел, возвещая рассвет. Студент услыхал, как поднялся хозяин и принялся разводить огонь в очаге — готовить постояльцам еду. Скоро был накрыт стол и выставлено вино. Потом поднялся его слуга и принялся потихоньку упаковывать поклажу. Скоро и он ушел кормить коня. Студент полежал еще немного, потом поднялся. Ополоснул лицо, причесался и вышел из комнаты. В столовой его уже ждал завтрак. Он и слуга быстро откушали, заплатили за постой и двинулись в путь. Не прошло и дня, как их взорам открылась панорама Лояна. Когда путники подходили к городским воротам, солнце висело над самым горизонтом, но войти в город путники не смогли — ворота были уже на запоре. Пришлось приютиться на постоялом дворе. Студент спешился и вошел в харчевню. Фынлу остался во дворе развьючивать коня.

Хозяина постоялого двора звали Люй, имя Жун. И хотя лет ему было около пятидесяти, кроме жены у него были еще две наложницы. Старшая, урожденная Минь, по имени Цяонян, была неграмотна и вдова. Поскольку по смерти мужа она не получила наследства, ее отдали в наложницы. Младшая наложница носила фамилию Бянь, имя Юйин. От рождения она была остра умом и отличалась благородством манер. Это о ней сказано: «Бросит взгляд — душой истаешь». Всякий, кто хотя бы раз видел ее, долго не мог позабыть. У хозяина постоялого двора не было наследников, так что домом управляли эти две наложницы. Если случалось забрести на подворье повесе с хорошими манерами, наложницы тотчас начинали крутить с постояльцем любовь.

Была пора третьей луны, канун праздника Поминовения,[25] когда в обычае обметать могилы и вывешивать на воротах скорбные поминальные листки. Когда студент подъезжал к харчевне, Бянь Юйин как раз вывешивала их на воротах. Едва конь студента вступил во двор, Бянь Юйин, окинув всадника взглядом, мелкими шажками плавно прошествовала мимо. В тот миг она была необычайно привлекательна, равно как спереди, так и сзади. Ее тонкая талия походила на гибкую иву, готовую вот-вот надломиться, а лицо можно было уподобить разве что белому грушевому цвету. Студент мельком скользнул по ней взглядом: на какое-то мгновение ему почудилось, что перед ним Мяонян. Юйин задержалась у порога на несколько мгновений, а потом, выразительно посмотрев на студента, с улыбкой исчезла в дверном проеме. Эта плутовка сразу полюбилась студенту. Как сказал бы поэт с чувствительным сердцем: «Плоть его еще пребывала в сем бренном мире, душой он уже возносился к небесам». Эта улыбка не бог весть какая уловка, а уже крепко повязала студента и начисто лишила его разумения. Тут как раз в комнату вошел слуга, неся поднос с чайным прибором.

— Господин, откушайте чаю.

Студент поднялся, взял с подноса чашку. Начал пить чай, но мысли его были о другом.

— Какие будут распоряжения господина? — спросил слуга.

— Сегодня вечером здесь поужинаем, а утром двинемся в город.

— Раз мы здесь, к чему спешить? Не лучше ли будет, если завтра я первым поеду в город и разыщу вашу тетку. Вернусь за вами, и поедем вместе.

— Ладно, давай так и сделаем, — согласился студент. Обсуждать дела было в обычае между студентом и слугой. А тем временем Юйин возгорелась желанием разделить со студентом ложе. И то сказать, давно была открыта харчевня, а еще не появлялся здесь подобный красавец. Сегодня само небо послало ей этого пригожего юношу. «А если он гуляка и повеса, — размышляла она, — то и лучше, ибо весело проведем время. Да и старшая сестрица будет ублаготворена, ибо для нее это большая удача».

Быстро поужинав, она пошла искать старшую наложницу Цяонян. Цяонян была недурна собой. Добрая и милая, она была несколько медлительна, мужчин влекли к ней теплота и доброта в обращении. Если кто-либо из гостей домогался ее, ее наперсницей всегда была Юйин. А надо сказать, что, прежде чем приниматься за подобные дела, они всегда советовались, потому что боялись жены хозяина. Юйин тихонько подошла к Цяонян и с улыбкой заметила:

— Видела нашего гостя? Того, что только что был в комнате для приезжих?

Цяонян покраснела и с досадой ответила:

— Уже поддела его. Этот красавец перевернул мне душу и разбередил сердце. Вот послушай, как бьется, похоже, выскочит.

Юйин хмыкнула:

— Пойдешь со мной поглядеть на этого красавца?

— Если сбудутся твои чаяния, ты уж не забудь меня.

— Это уж конечно.

И с этими словами Юйин пошла кружить по комнатам для гостей. Увидев слугу Юэшэна, который вертелся около лошадей, кокетливым голосом подозвала его:

— Подойдите ко мне, старший братец! — сказала и махнула ему рукой.

Тот обернулся, увидев перед собой этакую красотку, удивился. Посмотрел по сторонам, ибо опасался, что она морочит его, но, убедившись, что вокруг нет людей, он еще раз потер себе нос и подумал: «Может, мерещится и зовет она вовсе не меня?» Но Юйин, не скрывая к нему расположения, снова позвала его. Она дразнила и смеялась над ним, а потом, дернув в его сторону крохотной ножкой, сказала:

— Тебя, тебя зову. Подойди.

— Хозяин меня зовет, что ли?

— Нет. Это я хочу поговорить с тобой.

— Слуга бросил лошадей и подошел к ней.

— Хочу спросить, из каких мест будете? Надолго ли предполагаете остаться у нас?

— Мой господин и я — уроженцы Вэйяна. Вот прибыли в ваши места. Сегодня отдохнем, а завтра утром двинемся в город.

Юйин вытащила из кошелька сто монет.

— Это тебе на выпивку, — сказала она ему. — Я ведь тоже из тех мест. Когда твой господин пойдет в спальню, скажи ему, что хочу поговорить с ним на его родном наречии.

— Денег мне не надо, — отказался слуга. — Лучше пойду и скажу о вашей просьбе хозяину.

— Не будь тупицей. Завтра еще добавлю тебе. Да беги ты быстрее к хозяину.

Со словами благодарности слуга спрятал деньги и пошел доложить. Пока он разыскивал хозяина, одна мысль беспокоила его и вызывала недоумение: «Как это девица, говоря на чистейшем северном диалекте, утверждает, будто она уроженка Цзяннани?[26] Вот уж странное дело!» Он нашел Юэшэна в отведенной ему комнате. Вошел и почтительно доложил:

— Господин! Сейчас приходила какая-то девица. Хочет поговорить с вами в спальне.

Студент остолбенел:

— А что ей надо?

— Она говорит, что из одних мест с вами, однако говорит на северном диалекте.

Студент с удивлением уставился на слугу.

— По моему слабому разумению, она положила на господина глаз, — сказал слуга и захихикал.

— Не говори чепухи! — выбранил его студент. Однако про себя принял к сведению его слова.

Едва слуга ушел, Юэшэн надел шапку, оправил платье и буквально полетел в спальную комнату. Юйин уже ждала его подле дверей. Увидев студента, она пошла ему навстречу, тысячу раз твердя слова благодарности.

— Хотела бы, чтобы господин согласился исполнить мое желание, — сказала она.

— Я только что прибыл в ваше драгоценное заведение и не предполагал заниматься здесь супружескими делами. Если я выйду из харчевни ночью, опасаюсь, подниму переполох. Да и не очень уютно во дворе.

Юйин поняла, что студент боится хозяина.

Он был, конечно, не очень храброго десятка, но ведь и камнями могут закидать. Потому решил предложение наложницы отклонить. Но разве может мужчина устоять перед чарами женщины? Никогда!

— Хозяина нет дома, — успокоила его Юйин. — В жилых покоях ни души. Не волнуйтесь! — И с этими словами она, взяв студента за руку, потащила его за собой. Студент упирался, но все же шел следом. Она привела его в свою комнату. Плотно прикрыла полог и кокетливо сказала:

— Вот мы и одни. Дорогой господин! Давайте к полному нашему удовольствию разделим ложе любви!

И с этими словами она стала быстро стягивать с себя юбку. Быстро разделась и легла под одеяло. Студент решил выждать и не приставать к ней, опасаясь совершить промах. Да и не хотел показаться ей развратником. Но разве может остановить мужчину вид обнаженного тела женщины? Никогда! Студент вытащил заветные пилюли, положил на язык, и огонь страсти запылал в нем с неудержимой силой. Он снял платье и тоже полез на кровать, как говорится, с пикой наизготове. Юйин сунула руку под одеяло, надеясь там найти то, что должно доставить ей некоторое удовольствие. Но когда ее рука обрела нечто твердое, точно закаленный металл, она поспешила развести ноги. Студент скользнул рукой по ее животу, потом спустил руку ниже и ощутил нежную, лишенную растительности кожу. «Как мила и как нежны эти врата рая!» — подумал он с восторгом. Он приник к ней, коснулся мягкой груди и погрузил в нее свой посох. Ему казалось, что он делит ложе с девственницей, так нежна и тепла была девушка. Ничего подобного ему еще не приходилось испытывать в жизни.

— Господин постоялец! Где это вы приобрели столь славную для любви вещь? И как счастливо мы встретились! Раньше мне казалось, что эта штука годится лишь для того, чтобы протыкать меня насквозь. Никакого удовольствия. Но сегодня все по-другому!

Студент разок повернул в ней посохом, и она тотчас обмякла. Руки и ноги онемели. Она едва ли не потонула во влаге любви.

— Уж более месяца не имел ни с кем дело, — сказал студент. — Сегодня встретил тебя, и для меня это поистине подарок небес.

Любезные читательницы! Вот где считаю уместным сказать так:

Если судьбой предназначена встреча,
то хотя бы был он за тысячу ли,
к тебе придет, с судьбой не переча.
А если нет на брак согласия судьбы,
то хоть живи лицом к лицу,
женою будешь у него не ты.

А тем временем вновь и вновь любовники скрещивались телами и совершали слияние инь и ян — мужской и женской субстанции бытия. Студент не раз запирал в себе дух, и тогда его, светлому нефриту подобный, жезл заполнял ее цветочные чертоги. Юйин переживала ту полноту чувств, которую уже невозможно сдерживать. Она то погружалась в небытие, то возвращалась к жизни вновь. Проиграв с ней ночь, студент наконец вытащил свой посох. Юйин взяла его в ладошку и прижалась у нему щекой:

— Скажите, как ваше имя, драгоценный гость? Говорю к тому, что хотела бы еще раз увидеться с вами.

— Ваш слуга родом из Янчжоу. Принадлежу к роду Фын, имя Юэшэн. Приехал в город в намерении повидать тетку.

— Уж не тетушку ли Лань? — быстро переспросила Юйин.

— Как ты догадалась? — удивился студент. — Точно, тетушку Лань.

— А вы сказали, что родом из Янчжоу и что фамилия ваша Фын. Потому и подумала, что вы, должно быть, родственник тетушке Лань. Ее девичья фамилия тоже Фын. Не раз она говорила, что у нее есть племянник, который живет в Янчжоу и которого она многие годы не видела. Господин, теперь вы обрели трех сестер, во много раз красивее, чем я. Однако старшую, Чжэньнян, уже выдали за господина Фу. Лишь две младшие — Юйнян и Яонян — пока не замужем.

— А как тебя зовут? — спросил студент.

— Фамилия вашей рабыни Бянь, имя Юйин. Хотела бы совершить поклон перед вашей тетей и просить ее взять меня под свое покровительство. — Потом она сообщила, что тетке Лань пошел шестой десяток и как раз через два дня у нее день рождения. — Я собираюсь пойти поздравить ее и пожелать долголетия. А разве вы не пойдете к ним с поздравлениями? — спросила она.

Студент про себя подумал: «Если бы я не встретился с ней, то как бы узнал о дне рождения тетки? Еще ребенком я расстался с ней, а сегодня вдруг узнаю о ее дне рождения». И он торопливо ответил:

— Конечно. Пробуду здесь день, а потом отправлюсь в город. Как раз попаду на церемонию поздравления.

— Я тоже хочу, чтобы вы остались у нас на день, другой. Предадимся страсти до конца. Послезавтра еще раз увидимся в доме вашей тети, а представится случай — и поговорим. Меж нами не иначе как старая нить судьбы! — И с этими словами она слезла с кровати и стала одеваться.

— Ты куда? — остановил ее студент. — Небеса еще не посветлели, зачем нам расставаться?

Юйин улыбнулась:

— Подождите, схожу за старшей сестрицей. Пусть вместо меня поиграет с вами в любовь. — И, сказав так, она вышла из комнаты.

А скоро действительно перед его тахтой уже стояли две красавицы.

Юйин представила свою спутницу:

— Господин Фын! Перед вами старшая сестрица, урожденная Минь. — И, замолчав, обе стали снимать с себя все то, что на них было надето.

Студент заключил девушек в объятия. Они наперебой затарахтели, и Цяонян сказала:

— Сестричка Юйин полагает, что ложе лучше всего делить втроем.

— Сделаем по ее слову, — ответил студент и взгромоздился на Цяонян.

Он прильнул к ее груди, коснулся сосков. Цяонян высоко воздела «золотые лотосы», развела их и зацепила за спиной студента, скрестив их наподобие крюка. Студент тотчас погрузился в нее со всем своим снаряжением. Этот жест разгорячил ее, с губ ее стали срываться бранные слова:

— Ненасытный! Ненасытная скотина! — говорила она, дрожа всем телом.

Студент принялся колотить ее своим вальком, метя то правее, то левее. Скоро он дошел до грани вожделения. Цяонян едва ли не онемела, язык присох к гортани, руки и ноги похолодели. Ни разу в жизни ей еще не приходилось встречать столь упорного молодца. В ее утробе что-то булькало. Из нее струйкой изливался секрет, увлажняя и пачкая одеяло. Студенту пришла мысль еще раз пройтись по ее цветущему лугу. Цяонян приподняла таз и вновь распахнула перед ним свои ворота. Она вопила:

— Никогда прежде не встречала столь доброго посоха! А уж как тверд в бою! И как горяч! Вот-вот умру! — долго она бранилась, потом обхватила студента за талию. Студент, добрый вояка, приумножил усилия, и чем более он сражался, тем более прибывало у него сил. И как ни странно, именно эта неудержимость придала порядком утомленной Цяонян новую энергию. Но вот наконец он выпустил ее из рук.

— Юйин! — позвала Цяонян приятельницу. — Поиграй его вальком. Только смотри, чтобы этой штуковиной он тебя не испортил!

Юйин изъявила великую радость и вновь вверила себя студенту. Всю ночь красавицы услаждали его любовью. И только когда побелело на востоке, все трое поднялись. Студент вернулся в комнату для приезжих. Здесь напомню тебе, читатель, одно присловие:

Пока красноперый феникс
искал достойную подружку,
два дракона, обвивая один комель,
едва не сняли с него стружку.

Проведя на подворье еще один день, студент в прекрасном настроении отбыл в город, где занялся подарками для тетки. Он приказал слуге Фынлу сопровождать его, и тот, нагруженный коробками, пришел прямо в усадьбу госпожи Лань. Он передал ее секретарю список подарков, и тот сразу ушел во внутренние покои с докладом. Сказав на словах о деле, он передал ей список. Госпожа Лань развернула и прочла: «Племянник — господин Фын низко кланяется любезной тетушке». Список удивил госпожу Лань обилием ценных и дорогих вещей. Она велела отпереть парадную залу и просить туда посланца господина Фына. Когда все прошли в залу, пригласили слугу Юэшэна войти. Увидев перед собой женщину почтенных лет, слуга догадался, что она и есть госпожа Лань. Поклонился ей и сказал:

— Госпожа Лань! Ничтожный слуга по имени Фынлу бьет челом.

— Из каких мест прибыли твой господин и ты?

— Ваш ничтожный слуга и его господин прибыли из Янчжоу с намерением поздравить почтенную госпожу с днем рождения.

— Много лет назад я покинула родовое гнездо и не помню, к какой ветви рода принадлежит твой господин?

— В нежном младенчестве кормилица звала его именем Силан.

— Так это мой племянник! Где же он?

— Сей миг, он за воротами, прибыл к вам вместе со мной.

— Так попросите господина Силана войти, — обратилась она к секретарю. — Идите, да быстрее.

Скоро секретарь вернулся со студентом. Он ввел его в залу через большие парадные двери. Госпожа Лань с первого взгляда признала в студенте большого повесу: «Хорош, словно нефрит! И похоже, большой любитель «прогулок при луне», да и душу готов утопить в вине».

— Вот как оказалось: вы — мой племянник, — сказала она ему. — Извините, что затруднила вас дальней дорогой.

— Это матушка-покойница, пребывающая на небесах, направила мои стопы к вам с поклоном. Eе духовным велением прибыл. Не посчитал за даль длинный и тяжелый путь. Простите мне мой промах, что не мог ранним утром прибыть с поздравлениями! — И, сказав так, он грохнулся перед ней оземь.

— Поднимитесь! — сказала ему госпожа Лань. — Вы выказали столь глубокое уважение к обряду и проявили такое предельное почтение к старшим, что по одному этому уже можно заключить, что вы за человек!

Студент поднялся с колен. Госпожа Лань послала служанку Гуйпин за дочерьми, чтобы те представились племяннику. Скоро девушки мелкими шажками прошествовали в залу: бряцают подвески, вьются широкие пояса, мелькают из-под юбок прелестные ножки. Студент онемел от восторга. Поистине перед ним были небожительницы, сошедшие с небес! Разум его помутился, душа всколыхнулась, и он уже был едва ли властен над собой. Соблюдая чин, девушки встали справа и слева от матери. Каждая отвесила студенту церемонный поклон. Студент ответил им таким же глубоким поклоном. Только тут он вполне разглядел, что лица их схожи с нефритом, а глаза — точно осенние волны, талии тонки, как гибкие ветви ивы, а ножки — едва ли более цуня.

Между тем Гуйпин принесла чай. Матушка и девушки взяли чашки и принялись неторопливо пить чай. Вот где, читатель, позволю себе заметить:

И тот дом, что далек,
может стать родным, —

ибо разве кто знал, что именно в этом доме студент встретит свою любовь, судьбу свою?

После чаю Гуйпин подала вино. Гость и хозяева стали медленно вкушать душистый и густой нектар. Студент искоса бросил взгляд на дочерей госпожи Лань. «Сколь хороши! И что за счастье было бы узнать их любовь! Старшая, похоже, испытывает ко мне интерес, а младшие еще юны и неопытны, не ведают «ни об облаках, ни о теплом дожде». Но какой редкостной красотой сияют все три мои сестры — они точно цветы из небесного сада!» — так думал он, не догадываясь, что сердце его уже возжелало этой любви.

Тем временем Чжэньнян украдкой разглядывала новоявленного братца: «Этот братец красотой подобен ценному нефриту! По виду — большой любитель любовных услад. А как держится! Словно наделен всеми конфуцианскими добродетелями!» — И, сказав себе так, она еще подумала, что земля, в коей рожден этот нефрит, должна быть цветущей и благодатной. А по тому, как цедит вино и смакует его, этот молодой человек в любви, похоже, не промах!

Юные сестры тоже с интересом взирали на студента. Младшая Яонян размышляла о том, что хорошо бы выйти замуж за старшего брата, такого ладного и красивого, ибо красота редка в подлунном мире. И пока каждая из сестер была занята своими мыслями, госпожа Лань приказала дочери:

— Чжэньнян! Поднеси брату бокал вина!

Сияя от удовольствия, та с готовностью исполнила повеление матушки. И вот уже ее ручки, что были схожи разве что с побегами молодого бамбука, протягивают его бокал. Она поклонилась и с чинным видом передала ему вино. Так же поступили Юйнян и Яонян, досадуя про себя, что не она одна удостоилась подобной чести. Студент поднялся, чинно принял от каждой бокал и тотчас осушил до дна. Он собрался было ответить им таким же жестом, но госпожа Лань остановила его:

— Не делайте этого! Дочери не имеют особой склонности к винопитию.

— Простите мне мой промах! — извинился студент. — В моем лице вы имеете человека, готового вам услужить. Утомился в пути и потому не смог сопроводить свой визит с большим толком.

— А кто ведет у вас домашние дела? — поинтересовалась госпожа Лань. — И кто ваша уважаемая супруга? Как справляется с обязанностями? Какого она роду и как зовут ее?

— Не смогу удовлетворить госпожу ответом, — молвил студент, — ибо не женат. Ваш племянник живет один, точно евнух. Имею немного золота — тысяч десять осталось от родителей, и пока запас не иссяк. К несчастью, родители не так давно оставили белый свет, и лишь прошлым летом я снял траурное платье.

Стоящая рядом Юйнян подумала: «Братец одинок, живет без родительской опеки и, по всему видно, стал ходоком по питейным и прочим заведениям. А сейчас старшую сестру он просто ест глазами».

Но вот уже солнце начало клониться к западу, и серебряные звезды повисли на небосклоне. Студент поднялся, намереваясь откланяться. Но госпожа Лань предложила студенту остаться у них и отвела ему библиотеку, куда тотчас приказала отнести спальные принадлежности. Девушки удалились в женскую половину дома, а студент, допив вино, пошел в библиотеку. Он долго лежал без сна, предаваясь размышлениям, что дочери тетки, точно небожительницы. И на редкость хороши.

Тем временем в усадьбу прибыли соседские девушки — Пань Жолань и Бянь Юйин из харчевни. Они присоединились к дочерям госпожи Лань и принялись болтать. Скоро Пань Жолань ушла домой, а Бянь Юйин решила остаться ночевать. Все разошлись по спальням: госпожа Лань удалилась к себе, Юйнян и Яонян, которые спали в одной комнате, забрались в одну постель и завели разговор о брате. Точно такой же разговор произошел между Чжэньнян и Юйин, которые вообще любили говорить о сердечных делах. Они давно были дружны и давно поверяли друг другу все тайны и секреты.

— Сестрица! — спросила Юйин Чжэньнян. — За то время, пока мы не виделись, встретила ли ты человека себе по сердцу?

— Расскажу тебе о недавнем любовном приключении, а ты догадайся, кто он.

— У вас на подворье бывает несчетное множество гостей. Где уж мне догадаться!

— Что правда, то правда, есть резон в твоих словах. Позавчера к нам на подворье пришли двое: хозяин и слуга. Один из них, тот, что был хозяином, собой хорош и по виду элегантен, точно конфуцианский книжник. Нечасто такие встречаются в Поднебесной, может, один на тысячу. Я с ним спозналась, а после я передала его старшей наложнице Цяонян, чтобы и та вкусила любви. Внешность его я не буду описывать, но вот то, что у него было наидрагоценнейшее, не сравнится ни с чем подобным во всей Поднебесной! Ибо точно знаю, что мало кто обладает подобным орудием любви. Может, он вообще один на всем белом свете! — И, дойдя до этого места, она вдруг остановилась и замолкла.

Чжэньнян сгорала от нетерпения услышать продолжение.

— Так кто же он? — спросила она.

— Сестрица! Соверши предо мною поклон, тогда скажу.

— А просто так не скажешь?

— Ну, не хочешь кланяться, тогда не скажу. — И с этими словами они пошли спать.

Здесь надобно заметить, что Чжэньнян, оказавшись в положении брошенной супруги, горько переживала безрадостную участь одинокой женщины. И сейчас, размышляя о жизни, она пришла к мысли, что нужно иногда рассеиваться, и потому сказала Юйин:

— Сестрица! Доскажи мне свою историю. А если будет в ней речь о самом интересном, то я поклонюсь тебе и не один раз.

И Юйин продолжила свой рассказ:

— Согласна, ибо не боюсь наскучить тебе. Так вот, в ту ночь, когда появился этот гость у нас, я увела его к себе в спальню. Мы разделись и забрались в кровать. Я запустила руку под одеяло и нашла у него меж чресел такое орудие, что ахнула от удивления и едва не подпрыгнула, ибо оное было не только прямостоящим, но еще и непомерных размеров и пылало как добрый факел на ветру. А когда он поместил его в меня, то заполнил утробу до предела Я испытывала такое удовольствие, что размякла. Казалось, даже кости мои стали как воск. Ну как? Интересно я расписываю своего постояльца?

— Самое удивительное, что действительно интересно. Я вся дрожу, точно охвачена недугом.

— Скажу больше: я просто уверена, что другого такого удилища в мире нет. И едва оное оказалось во мне, все во мне запылало, точно внизу живота у меня была жаровня. И чем дольше он пребывал во мне, тем больше удовольствия я испытывала. Он был неутомим, и так мы скрещивались телами не раз и не два, а может, сто раз, а он все тыкал в меня и тыкал, то кидал вверх, то подминал под себя, то грыз, а то будто откусывал.

— Бывает же такое! А что еще замечательного было в твоем госте?

— А то, что, лежа на мне, этот красавец на мне не дрыгался. А между тем его орудие мужской силы было будто живое. Когда он двигался во мне, он как будто высекал из меня искры, а стоило ему замереть, на меня точно накатывалась волна неги. А как он меня буравил! Точно железным прутом. Так мы забавлялись любовью две ночи кряду. И до того он заиграл меня, что мне казалось, что я вот-вот уйду к Желтым истокам. Старшая наложница тоже слюбилась с ним разок. Он ее так отделал, что она после сладких утех походила на солдата, израненного в тяжком бою. Едва ли не дошла до помрачения рассудка.

— Ты утверждаешь, что в мире есть подобные орудия мужской силы? Сознайся честно, что все это ты сочинила?

Рассказ маленькой наложницы подействовал на Чжэньнян, как масло на огонь. Она возгорелась страстным желанием любви. Лоно ее наполнилось и засочилось влагой естества. Ей захотелось узнать имя того человека, с которым Юйин провела ночь. Но та не называла его. В свой черед воспоминание о прошедшей ночи возбудило Юйин, и она была готова сей же миг бежать к студенту в библиотеку.

— Боги небесные! — сказала Чжэньнян. — Поистине тебе посчастливилось вкусить редкостный аромат, а моя доля — печаль да страдания одиночества. И никакой любви, и никаких чувств! Как возбудила ты меня своим рассказом, просто душу перевернула! И до чего же шебутная ты!

— Давай потешим себя, — предложила Юйин. И, сказав так, она поднялась с постели и, подойдя к Чжэньнян, взгромоздилась на нее.

Чжэньнян раскинулась на кровати, широко раздвинула ноги и сказала ей, не таясь:

— Иди на меня, а я — на тебя.

Обе взыграли чувствами и принялись гладить и щипать друг друга. Они кряхтели, стонали, визжали, целовались и в конце концов завозились так, что постель была сбита и перевернута. Нескоро утомились, но в конце концов заснули в обнимку.

А тем временем младшие сестры завели разговор о студенте.

— Яо, ты слышала, как старший братец говорил, что он живет точно евнух! А что, если, прихватив золото, бежать с ним? Похоже, он неплохой любовник. Наверное, и певички-блудницы за ним бегают.

— По-твоему, Юй, братец — человек, вовсе лишенный достоинств? Точно гуй — голодный дух бродячий? Заметила, как он зыркал глазищами по сторонам? То на старшую сестрицу, то на Пань Жолань. Да и на нас с тобой тоже смотрел с любопытством. А для гостя это вовсе непристойно.

— Мы с тобой теремные затворницы, нам неведомы эти мужские спальные дела. Поживет у нас день-другой и воротится домой.

Юйнян не ответила сестре. Скоро обе заснули. Но в эту ночь сердца четырех девиц бились в унисон и хотели одного — любви.

Прошла беспокойная ночь, и засияло утро. Первой поднялась госпожа Лань и тотчас занялась домашними делами. Она велела секретарю открыть средние ворота, ведущие на жилую половину. Около того же времени встал студент. Завершив туалет, он пошел на жилую половину дома справиться о здоровье тети и спросить, как прошла ночь. Бянь Юйин и Чжэньнян тоже поднялись и уже крутились у туалетного столика, подрисовывая брови и накладывая румяна на щечки. Высоко взбив волосы, насурьмив брови и изрядно выбелив лица, девушки оделись в самые цветастые и нарядные платья и всем скопом вышли в залу. Все, кроме Чжэньнян, были веселы и оживлены. Только Чжэньнян была безрадостна — грустила, что не знает супружеских радостей. Муж покинул ее уже с полгода и ничуть не был обеспокоен ее одиночеством. И все печали, что накопились в ее сердце, некому было рассеять.

Читатель! То, о чем она думала, я перескажу здесь мерной прозой: «Завидую я названой сестре, ее любовным сладостным утехам. Хотела бы быть там, где три весны цвели одновременно. Там, где пышно расцветала ива и раскрывал цветок бутон навстречу солнцу. Те трое, точно ласточки, щебетали над одним гнездом, смыкая круг объятий. Я, одинокая кукушка, всегда одна. Увянет скоро красота лица, когда печаль с тоскою сводит брови. Как долги ночи и как скучно быть одной под одеялом. Хотела бы я заменить сестру и роль исполнить ту же — возлечь на ложе с красавцем-братом. Ведь талант и красота способны вместе вознестись высоко. Рассказ сестры лишь умножил мои страдания. Но то, что братец прибыл к нам издалека, — не знак ли связей судеб наших? Хотела бы я провести с ним ночь и даже светлый день готова с ним делить. Тогда сумею я избыть тоску. Ведь чувства горькие не так легко рассеять». Потом она взяла кисть, лист бумаги и завершила свои размышления стихами:

Весна играет бликами рассвета,
и девушка, как уточка цветастая, в шелках
тоскует у окна — друга ждет до света.
Спешит туда, где ивы и цветы.
От чувств пьяна. Пусть пеленой тумана
укроют их от глаз чужих они.

Она спрятала письмо в рукав и вышла в залу, где вся семья уже ждала ее к завтраку. Младшие сестры внесли чай. Потом поговорили о том о сем, а когда завтрак кончился, Чжэньнян пошла проводить Юйин. И тут листок со стихами выпал из рукава. Студент, которому случилось идти следом, подобрал его. Прочел и узнал, что таит Чжэньнян на сердце. Вот где к месту вспомнить одно речение:

Красавица, ступившая в реку,
погибнет в воде,
а феникс, прельстившись жар-птицей,
будет с ней петь на заре.

Между тем Юйин села в паланкин и, бросив на студента выразительный взгляд, отбыла.


## Глава V. Ветреный молодой человек вкушает сладость. непрерывных объятий, а красавица. ночью оказывается у Голубого моста[27]

Был вечер. Человек с чувствительной душой описал бы его так: «Когда золотой бутон цветка-солнца выплюнул лучики своих бесчисленных тычинок и серебряное зеркало луны зависло на небе, заливая белым сиянием крыши тысяч и тысяч домов…» Но я начну повествование проще. Едва солнце стало клониться к закату и на небе появился молодой месяц, студент вернулся в библиотеку. Торопливо достал оброненный Чжэньнян лист бумаги и, приказав Фынлу засветить свечу, принялся читать стихи Чжэньнян, с которыми вы, читатель, уже знакомы. Прочтя стихи, Юэшэн сказал себе: «Сестрица — человек незаурядный и редкого таланта». Поразмыслив над содержанием стихов, кои дышали чувством, он посетовал, что нет у него возможности назначить свидание Чжэньнян, ибо было ясно, что не составит труда разделить с ней ложе любви. Но нечего было и думать увидеться с ней в ее же доме. Студент размышлял и прикидывал, пока не сказал себе так: «Я не уроженец Лояна и прибыл сюда впервые, так что мешает мне назначить ей встречу где-нибудь в укромном углу?» Так задумал он сменить голубку Бянь Юйин на ласточку Чжэньнян. Он отправился спать, но мысль о сладких утехах с Чжэньнян тревожила его еще с полночи.

Его разбудила дробь утреннего барабана. Сперва ему думалось о благоуханных, орхидеям подобных, подружках, но потом его вдруг осенило: «Как это я забыл о Бянь Юйин! Без нее мне не обойтись!» Тут припомнился и тот многозначительный взгляд, который она бросила ему, садясь в паланкин. Студент осознал одно: надо просить о помощи Бянь Юйин. С этой мыслью он встал, умылся, причесался и, быстро откушав, вышел из усадьбы под предлогом, что желает полюбоваться видом утренних гор. Направился он прямо к городским воротам — на постоялый двор.

Едва он вошел, тут же наткнулся на старшую наложницу Цяонян. Попросил позвать Юйин. Когда та предстала перед ним, сказал ей:

— Пришел к тебе и хочу попросить помочь мне. Если дело сладится, буду премного обязан — вовек услуги не забуду. Да и ты будешь не в убытке. Но не знаю, согласишься ли помочь мне?

— Кстати пришли, — в ответ улыбнулась Юйин. — Намерена поговорить с вами.

— Благоуханная моя! О каком деле говоришь?

— В тот день, когда мы праздновали день рождения госпожи Лань, Чжэньнян спросила у меня, был ли у нас на подворье какой замечательный гость. Я и рассказала ей о вас — как мы забавлялись, играя в «облака и дожди». Упомянула о вашей бешеной страсти и еще про многое другое. Пока я рассказывала, мы обе распалились желанием, обнялись, я взгромоздилась на нее, она — на меня, и устроили большую возню. Так разыгрались, что обе истекали влагой естества. Тогда и остановились. Она ведь уже не один месяц живет, точно одинокая вдова, некому волновать ее чувства. Но вашего имени я не назвала.

— Слава богу, что не назвала. Есть у меня одна задумка — пришел обсудить с тобой. Согласишься помочь — сегодня не пойду домой, останусь у вас, а может, поживу и день-другой. А может, по прошествии времени возьму тебя в Вэйян. Не хочется мне с тобой разлучаться. Но дорога длинна и небезопасна, не могу брать на себя бремя брачного договора. Но если сегодня ты согласишься помочь мне, может, и соглашусь на наш брачный союз.

— Дело, о котором просите, похоже, любовного свойства?

— Возвращайся к госпоже Лань и повидай ее. Ты говорила, из-за того, что муж в отъезде, моя старшая сестрица скучает. Постарайся, проявив к ней сестринскую заботу, под предлогом прогулки вывезти ее из дому.

— Хороший план, — резюмировала Юйин.

— Если она согласится, ты отправляйся вместе с ней. Я уже сказал тете, что отправился наслаждаться видами Лояна. Когда я вернусь, Чжэньнян уже будет у тебя на подворье. Ты проведешь ее в свою комнату, я затаюсь в ней и не буду ничего говорить, а когда свое дело завершу, то ты и твоя старшая наложница послужите мне тоже. Зажжем светильник и будем вчетвером радоваться любви. Разве это не замечательно!

— Поистине это план великого наслаждения. Но только едва ли мне достанется что-либо от этой радости.

— И тебе достанется. Просто хочу утопить душу в наслаждении и утехах.

Вот где к месту обронить слово о замыслах нашего героя:

На луне захотел он
схватить из нефрита зайца,
а на солнце —
умыслил поймать золотую ворону,
похитив ее самою —
и ее золотые яйца.

Обсудив детали, они разошлись, посвятив в дело Цяонян, которая с радостью согласилась участвовать в этой затее. Когда студент уходил, Юйин сказала ему:

— Идите первым. Я тотчас последую за вами.

Тем временем Чжэньнян от сердечной тоски занемогла. Сестры — Юйнян и Яонян — находились подле ее постели. Та лежала недвижно со скорбным видом: все ее существо выражало уныние. Вскоре в усадьбу прибыла Юйин. Увиделась с госпожой Лань. Та завела с ней разговор, сказав девушке:

— Много благодарна тебе за поздравления и глубокое выражение чувств ко мне.

— Моя скромная почтительность не способна передать всей глубины чувств, кои я питаю к вам.

Потом она перекинулась словом со студентом, пожелав ему счастья. Узнав, что младшие сестры направились к старшей сестре, которая еще не покидала постели, она тоже пошла к Чжэньнян.

— Старшая сестрица! Почему ты еще не встала? — спросила она ее.

Та заставила себя подняться, причесалась, умылась. В то утро Чжэньнян кушала мало. Проболтала с Юйин до позднего вечера. Тем временем студент, наскоро поужинав, засветил светильник и направился, держа его в руке, к себе в библиотеку, где скоро лег спать. Госпожа Лань пришла в комнату дочери и посетовала, что, не зная загодя о том, что Юйин останется у них, не отдала приказание подать чаю.

— Не беспокойтесь, — успокоила ее Юйин, — я же все равно что член вашего дома. Зачем эти хлопоты?

Они еще поговорили о том о сем. Госпожа Лань собралась уходить.

— Вы поболтайте, — сказала она, — а я пойду к себе и лягу.

— Отдыхайте спокойно, — сказала ей Юйин, — мы еще посидим.

Госпожа Лань удалилась. Впереди нее шла Гуйпин с лампой в руках. Скоро хозяйка заснула. Младшие сестры загасили светильник и улеглись в одну постель. Чжэньнян и Юйин сняли платья и тоже забрались в постель. Они обнялись, и потекла меж ними беседа.

— Сестрица! Догадайся, почему я к тебе сегодня пришла?

— Повидать матушку.

— По-первых, повидать матушку, а во-вторых, скрыться от одного пылкого повесы.

— Поручила бы его служанке, к чему было именно у меня укрываться от него.

— Мой хозяин вчера уехал. Вернется не ранее как к празднику Восьми благовоний, то есть в четвертую луну. А тот гость, о котором я тебе говорила, вчера вечером вдруг прибыл к нам на постоялый двор. Мне он уже закружил голову. Я оставила его со своей напарницей — пусть проведут ночь вместе, а когда я вернусь, старшая наложница уступит его мне.

Чжэньнян вздохнула.

— Знаешь, пока я не была замужем, — сказала она ей, — меня не тяготили эти длинные ночи, а после того, как меня выдали за этого Фу и я познала сладость «дождей и облаков», что проливаются над горой Ушань, как сказал один поэт, жизнь стала невыносимой. Я могу ждать сих радостей любви лишь в новом перерождении! Одно мне остается: принять постриг и уйти в монахини. По крайней мере, тогда буду счастлива хотя бы в новой жизни. — И с этими словами она разрыдалась. Слезы, точно жемчужины, многими струйками стекали у нее даже с подбородка.

— Успокойся, сестрица, и не забивай себе голову тяжелыми мыслями, — сказала Юйин. — Я уже кое-что придумала. Ты ведь такая красавица! За пологом одна, с мужем не спишь, тут кого угодно одолеют печаль и кручина. Ведь так в одиночестве можно и до ста лет прожить. Есть у меня к тебе, сестрица, слово, да не знаю, как ты к нему отнесешься. Скажу откровенно: человека, пригодного для любовных утех, найти трудно. Если бы речь шла об ординарном любовнике, твоя младшая сестра не посмела бы и рта раскрыть. Однако у этого молодца такое удивительное орудие мужской силы — второго такого в миру не сыщешь, что я посчитала то за удачу для старшей сестры. Ты возродишься, точно водой омоешься, да и тот человек прибыл издалека, тебя не знает. Подумай! Дни цветущей весны не бесконечны, а радость взаимной любви и того короче.

Чжэньнян задумалась: «Мой муж, человек жестокосердный, покинул меня. Обрек на муки одиночества. Да и что значит человек в этом мире? Впустую проходит лучшая, весенняя пора моей жизни. А если тот человек — заезжий гость, не местный, то ночь, проведенная с ним, не принесет мне урону». И, придя к такому рассуждению и вздохнув еще не один раз, она ответила Юйин:

— Поистине ты питаешь ко мне высокие чувства. И даже подносишь в дар любовь своего любовника. И хотя радость любви до рассвета возможна лишь с тем, кто предназначен судьбой, я соглашаюсь. Об одном прошу: чтобы никто не разнес этой истории по округе. В ином разе мне выпадет только стыд. Я найду способ, как отблагодарить тебя за услугу. И если я забуду этот день, пусть боги покарают меня ужасной смертью.

— Сестрица! К чему слова клятвы, как если бы меж нами был уговор или союз? Дело слажено. Но как быть с матушкой?

— А! Недаром сказано: «Дела замышляются людьми, а вершатся на небесах». Видно, такова моя печальная доля! — И, договорившись, обе, прижавшись друг к другу, отошли ко сну.

А тем временем, приклонив голову к изголовью, студент размышлял о том, что если дела его не сладятся, то есть если тетка не разрешит Чжэньнян покинуть дом, то на следующее же утро он отбудет в Вэйян. А если задуманное осуществится, то только благодаря содействию Юйин. Однако надо еще не забыть и о судьбе, ибо в таких делах главное не то, что ты желаешь, а то, как распорядится тобой небо. Так думал он до полуночи и, только когда минула полночь, заснул.

На следующее утро, едва госпожа Лань поднялась, умылась и причесалась, студент появился у нее. Пришел и сказал:

— Тетушка! Хочу отправиться в деревню Тайпинчжуан, осмотреть Шахматную башню и стелы.

— Поступай, как знаешь, — ответила та, — делай, как тебе хочется.

Студент распрощался и ушел, приказав слуге смотреть за библиотекой.

Между тем Чжэньнян и Юйин договорились, что Чжэньнян скажется больной. Утром первой встала Юйин. Она подошла к туалетному столику и припудрилась. Тут как раз в комнату пожаловали госпожа Лань с младшими дочерьми. Они выстроились у кровати, участливо наклоняясь к больной.

— Беспокоюсь за тебя, — сказала ей мать. — И так меня тяготит твоя болезнь, что сон нейдет. Не знаю даже, как сделать, чтобы ты чувствовала себя лучше. Я бы на твоем месте встала и погуляла. Не следует так долго валяться в постели. Заметила, что еще со вчерашнего дня ты не в своей тарелке. Это все из-за этого распутного юнца! Это он разбередил тебя. Вставай, поговори с нами.

Чжэньнян залилась слезами

— Сестрица! Не переживай и не предавайся печали, ведь матушка и так неспокойна, — сказала Юйнян.

— Матушка переживает, потому не следует тебе так предаваться печалям, — продолжила Яонян.

— Мой хозяин уехал к родственникам в Шаньдун, намеревается поднести в дар благовония храму Великого Будды. Вернется не раньше чем через месяц, — вступила в разговор Юйин. — По моему разумению, старшей сестрице лучше побыть у меня. Полюбуется на лоянские мосты и избудет все печали. Думаю, госпожа согласится отпустить ее?

— Хорошая мысль. Но не знаю, захочет ли Чжэньнян. Притворившись, что размышляет над предложением

Юйин, Чжэньнян сказала:

— Матушка немолода, а готова отпустить меня развеяться.

— Ну, если так, то я приглашаю тебя, сестрица, посетить мой дом. Будем там вдвоем.

— Тебя приглашают в гости, и ты непременно поезжай, — вмешалась в разговор Юйнян. — Мы, теремные затворницы, не можем выходить за ворота. — И с этими словами она подошла к сестре и, взяв ее за руку, попыталась поднять: — Вставай, сестрица! Быстро собирай вещи и иди гулять. И развеселись! Не тревожь сердце матушки. Годы матушки немолодые. Твой плачевный вид доведет ее до болезни.

И обе сестры принялись подымать Чжэньнян. Чжэньнян встала, поддерживаемая сестрами. Юйин помогла ей одеться.

Так Чжэньнян исполнила свое намерение — получила разрешение матушки и сестер. И все вышло как бы во исполнение советов сестер. Вот уж поистине уместно сказать:

Всегда свершится встреча,
когда есть связь судеб,
она и он, судьбе не переча,
союз заключили на тысячи лет.

Боясь вызвать подозрение, Чжэньнян более не раскрывала рта. Но была уже радостна и счастлива. Она надела верхнее платье и подошла к туалетному столику. Наложила румяна, набелила щеки. И не прошло и мгновения, как она и Юйин сели в паланкин. И вот они уже на постоялом дворе за городскими воротами. Примерно около того времени на постоялый двор пришел и студент. Он был уже во внутренних комнатах, когда увидел, как во двор прибыл паланкин с девушками. Он был рад, и безумное желание овладело им. Когда паланкин остановился у ворот, навстречу девушкам уже спешила Цяонян. Она встретила Чжэньнян со всей приличествующей обходительностью.

— Благодарствую за оказанный прием, — сказала ей Чжэньнян.

— К чему условности? О каком приеме речь? — ответила Цяонян, и так, говоря друг другу вежливые слова, обе, чопорные и чужие, прошли во внутренние комнаты. Расселись. Юйин пошла переменить платье, Цяонян отправилась за вином. Скоро она накрыла стол, расставила бокалы, собираясь угостить Чжэньнян как дорогую гостью. Только когда стемнело, девушки поднялись из-за стола. Омыли лица и руки. Когда Цяонян ушла в свою комнату, Юйин потихоньку шепнула Чжэньнян:

— Когда наступит тот миг, о котором мы говорили, ты молчи и ничего не говори.

Чжэньнян согласно кивнула головой. Попросила:

— Сестричка! Давай отдохнем вместе.

— Ты вначале проспись. А потом он придет и полежит с тобой.

Чжэньнян потушила светильник, разделась и охотно легла в постель. Ее печали были забыты. На душе было светло. Вот где уместно сказать так:

Когда иволга сядет на гору,
значит, к теплу.
И тогда в саду
расцветут все цветы поутру.

Юйин нашла студента в комнате для гостей. Он с улыбкой встретил ее и спросил, не притомилась ли в дороге его старшая сестрица. Отдал Юйин за труды тысячу связок монет,[28] в каждой, по меньшей мере, по десять тысяч чохов. Сделал это до того, как поднялся к Чжэньнян, ибо твердо знал, что назавтра ему пришлось бы благодарить Юйин вдвойне. Да и к чему было скупиться, когда ему так повезло?

— Господин Фын! Вы уж меня не забудьте! Ответьте на наши с Цяонян чувства. Не будьте бесчувственны!

Затаившаяся в глубине комнаты Цяонян, услыхав о своих глубоких чувствах, кои она питает к студенту, радостно подала голос:

— Вместе с Юйин придем к вам. Хороший она человек! Как младшая и старшая сестры вместе будем служить вам.

Студент согласно кивнул головой. Юйин сказала ему:

— Следуйте за мной. Вначале войду в комнату я, а потом вы.

— Понял, — ответил студент и пошел следом в спальню.

Подойдя к кровати, где лежала Чжэньнян, Юйин потихоньку сказала ей:

— Сестрица! Тот человек пришел. Ныне я соединяю вас. Полагаю, что завтра ты будешь благодарить меня.

— Ради неба святого! Замени меня.

— А ты отдайся ему, отдайся. Я ухожу. — И с этими словами она выскользнула из комнаты.

Студент закрыл за ней двери. Он снял верхнее платье, потом нижнее. Скользнул под одеяло и прижался к теплому телу Чжэньнян. Чжэньнян почувствовала, что ее обняли, притянули к себе, она ощутила чьи-то губы. Кончик языка коснулся ее языка.

— Юйин — храбрая и благородная душа, — начал разговор студент.

Но Чжэньнян не отвечала. Чувства взыграли в ней, ее охватило желание любви. Она запустила руку под одеяло и нашла то, что искала. Поистине она держала в руках горящий факел! А уж до чего был твердостоящ! От удивления охнув, она подумала про себя: «Да он вдвое больше того орудия, коим обладал мой муж! К тому еще и горяч».

Студент склонил голову к ней, нащупал губами грудь. Другую руку погрузил в лоно. Чжэньнян развела ноги и высоко подняла их, открыв ему двери в пещеру. Студент лег на нее, расположив удилище меж бедер. Он потихоньку стал входить в нее, слушая, как та вскрикивает. И лишь когда та, раскрыв рот, охнула вовсю, вошел в нее под корень. Она приподняла себя, подставляя ему лоно. Студент подумал: «Сколь прекрасна она и какая страстная, даже в сравнении с Юйин и Цяонян». И, подумав так, он отдался дивному ощущению желания и замер на ней. В нем двигалась только его, нефриту подобная, плоть. Его удилище, точно обладающее своей душой, возросло в две изначальные длины и заполнило утробу Чжэньнян до предела. Он начал делать дыхательные упражнения. Стоило ему вытащить его — тот сокращался, стоило погрузить — тот мигом возрастал. Наконец он коснулся сердечка цветка. Чжэньнян еще никогда не приходилось испытывать ничего подобного. Тело обмякло всеми мышцами и стало послушным ему. Студент приударил в работе посильнее, что скоро возымело свое действие. Он так заиграл ее, что Чжэньнян раскрылась: казалось, в ней одной соединились десять тысяч утроб, будто все сто костей и суставных сочлений вмиг в ней ослабли. В сердце ее царила радость. «Юйин не врала, когда расписывала своего постояльца, — подумала она. — И вправду с ним необычайно хорошо. Дивным талантом обладает этот молодец, да и сам он, похоже, удивительный человек». Ее распахнутое лоно набухло и сочилось влагой, что истекала непрерывной струйкой. Погружая в лоно свой жезл, студент ворочал им, как кочергой, и ему слышалось, что там что-то клокотало и булькало. Чжэньнян трепетала от радости, и, не сдержав этих новых для себя ощущений, она воскликнула:

— Дорогой! Вы так заиграли меня, что я вот-вот умру. Похоже, существует старая связь судьбы между мной и тем предметом, который составляет наилучшую вашу часть. Эта одна ночь с вами стоит года с любым распутником.

Ею овладело странное чувство. Подумала: «После такой ночи ни с кем другим уже не сможешь делить ложе». Волна страсти охватила ее. Она закрыла глаза и отдала ему себя. Студент почувствовал к ней нежность. Его рука бродила меж раскинутых грудей, скользила по животу, наслаждаясь нежностью бархатной кожи, и наконец спустилась к лобку. Он погрузил руку в лоно и, побродив там, сказал:

— Сестричка! Сколь роскошны и пышны здешние ваши владения! — Он взял точеную ручку Чжэньнян и, вложив ей в руку удилище, приказал направить его в лоно.

— Они созданы друг для друга: мой уд и твое лоно. Чжэньнян провела рукой по его янскому орудию.

— Эйя! И вначале был не мал, а теперь так и вовсе непомерных размеров! Цуней шесть-семь, а то и больше. А тверд, точно из железа. И как горяч! Он будто пьет мою влагу.

Молодые люди получали огромное удовольствие от того, что забирались в свои самые сокровенные места. И так, лаская друг друга, они вновь возгорелись желанием и вдохновились. Студент преисполнился намерением еще раз насладиться Чжэньнян. Он взял в руки ян и погрузил его в нее. Из лона изливалась влага страсти. Студент крякнул и будто насквозь проткнул ее. Потом принялся играть в «черепашью головку», то удлиняясь, то сокращаясь. Чжэньнян взвизгнула и закричала во весь голос:

— Вот сейчас я чувствую полное ублаготворение! — Тут же торопливо спросила: — Отчего ваше орудие стало таким большим? Сейчас умру! Откуда ты взялся, добрый человек? Как зовут и какого роду? Ответьте мне. Вы владеете дивным искусством, ведь не от рождения оно у вас? Так скажите, что это за способы?

Услыхав ее вопросы, студент подумал: «Моя сестрица умна и сообразительна. А впрочем, и другие догадывались».

— Красавица настолько умна, что не станет пытать меня. А потом, как мне разговаривать: пребывая в ней или мне надлежит вытащить сей предмет?

— Пусть будет там, где он сейчас. Зачем его вытаскивать?

— Значит, красавица не хочет, чтобы его вытаскивали?

— Не хочу, ибо скорее умру, чем расстанусь с ним. Пусть пребывает во мне, а вы рассказывайте.

— Ладно. Так вот, не так давно я прочел одну строку, имя сочинителя не помню. Пусть красавица отгадает, кто сочинитель.

— Что же это за строка? Я все стихи помню наизусть. И тогда студент прочел:

Весна играет бликами рассвета,

и девушка, как уточка цветастая, в шелках…

— Это мои стихи! — перебила его Чжэньнян. — Откуда вы их знаете?

— А пусть красавица прислушается к голосу и интонациям того, кто склонился над ней? Разве мой голос не напоминает ей кого-то?

— Ах как нехорошо!.. Вы? Вы мой двоюродный брат!

— Верно. Я ваш двоюродный брат. «Родственник! А теперь и еще более родственник! Что делать? — подумала Чжэньнян. — Провела с ним полночи в постели, предавалась любовным ласкам и так и сяк, преподнесла ему себя так, что дальше некуда, а он, оказывается, мой братец». Она устыдилась и, наверное, покраснела, с точностью сказать невозможно, ибо было темно. «Но раз уж так случилось, — подумала она, — что проку стыдиться или горевать».

— Господин Фын! Ваша сестра поистине человек дурного поведения. Она заслуживает, чтобы вы покинули ее или сослали в дальние края. Судьба моя — из самых несчастных. Горька моя жизнь. К счастью, сегодня Юйин придумала способ, как мне прийти сюда. Молю вас, не смейтесь надо мной!

— Я в таком дивном восторге, о чем ты говоришь?

— Я слышала, братец сказал, что ведет жизнь евнуха. Готова отдать все золото, что имею, лишь бы следовать за ним.

Она еще подумала, что такого молодца с его дивными умениями, способами и приемами всякая согласится взять в мужья. А сейчас еще и сестрица Юйин крутит с ним любовь! И, не зная, согласен он или нет, еще раз повторила просьбу.

— Не собираюсь тебя бросать и не намерен уезжать домой. В чувствах мы одинаковы, к тому еще не мыслим розно.

— Едва увидела вас, — сказала Чжэньнян, — точно голову потеряла. Возгорелась, и все мысли — только о братце. Ныне встретились благодаря участию Юйин. А может, потому, что меж нами старая связь судьбы? Кто знает! Одно скажу — отныне не смогу расстаться с вами.

Услышав ее признание, студент возликовал. Он снова поднял палочки и заколотил по барабану, играя бой, и снова ее тело, точно лодка, раскачиваемая встречной волной, колыхалось под ним. Студент дошел до неистовства и вновь и вновь бросал себя на нее. Бывает же так:

Во сне сошлись на яшмовой террасе,

объятия ж сплели в простой харчевне!

Едва студент и Чжэньнян познали сладость «облаков и дождей», дверь отворилась и в комнату вошли Юйин и Цяонян. Каждая держала светильник.

— Поздравляем вас, — сказали они, подойдя к кровати. — Ныне вы дважды породнились.

— Ну что ж. Потешим чувства, будем губить плоть, в этом весь интерес, — сказала Цяонян.

— Сестрицы, — ответила девушкам Чжэньнян. — Сей предмет принадлежит только моей семье, и я, как его хозяин, беру оное с собой.

— Не спеши! Не спеши! — остановил ее студент. — Ночь не кончилась, и день еще не занялся. Я точно странник, спустившийся с Луншаньских гор, не насытился любовью.

Цяонян, не отличавшаяся особой вежливостью, принялась через голову срывать с себя платье. В тот же миг Юйин сбросила юбку и кофту. Совершенно обнаженные девушки направились к кровати. И как хороши они были в неровных бликах светильников! Гладкая и нежная кожа блистала оттенками нефрита и белела в темноте, точно только что выпавший снег. На студента пахнуло ароматом свежих девичьих тел. Это было похоже, как если бы вы, читатель, вдруг ощутили благоухание весенних орхидей.

Студент отдал предпочтение Цяонян и привлек ее к себе. Он точно орел взлетел на нее. Как говорится, растреножил коня и пустил пастись по ее цветущему лугу. Юйин стояла рядом. Она обняла студента за поясницу и прильнула к нему. Ее хрупкое тело походило на плывущую по воде и колеблемую волнами тыкву-горлянку. Но вот на цветущий луг Цяонян легли благоуханные росы. Она обмякла. Пока ей больше не хотелось играть в любовь и она, оставив это занятие, решила отдохнуть и скоро заснула. Настал черед Юйин. Ее охватила безудержная страсть. Она взяла в руки янское орудие и решила сама оседлать жеребца. Она направила удилище в себя и засунула поглубже. Студент вдохновился и, как юный бог, грубо ворвался в ее цветущий чертог. Он целил в нее и одну за одной метал стрелы. Юйин зазвучала всеми звуками страсти, прося студента не переставать делать эту прекрасную работу. Сердце ее ликовало, она утопала в потоке влаги лона. Чжэньнян, стоящая рядом, насмешливо заметила им:

— Сестрицы, вы обе похожи на голодных комаров, учуявших кровь, или на диких кошек, набросившихся на сырое мясо.

Студент снова и снова вступал с ней в любовную схватку. Но вот Юйин будто окаменела, кожа ее похолодела. Чжэньнян стала опасаться, как бы безудержная страсть не сказалась пагубно на студенте, и наотрез отказалась сплести с ним объятия. Но где было ей знать, что студент, овладев искусством владения янским орудием, мог проводить ночь с десятком прекрасных дев! Где было ей знать, что, обладая тайным искусством и зельем, он может никогда не спускать тетивы! Где было ей знать, что им движет чудесный волшебный корень, источник всего живого на земле! Он мог бы собрать здесь и сто дев! И что ему, такому молодцу, эти три красавицы?

Студент повелительно приказал своей двоюродной сестричке подойти к нему. Чжэньнян снова охватила волна желания. Она подбежала к нему, влезла на кровать и расставила ноги. Гордо и независимо стоял перед ней корень вселенной, расположившись прямо над входом в ее нефритовый чертог. И Чжэньнян, так же как Юйин, оседлала жеребца, она опустилась на янское орудие, сильным движением заглубив его насколько возможно. Стала точно тыква-горлянка с затычкой, а тот, войдя в цветочные чертоги, принялся резво гулять в ней, раскачивая девушку во все стороны. Ее лоно, наполненное чужой плотью, пребывало в блаженстве. Вот уже Чжэньнян излила душистую влагу естества, аромат которого поплыл над простынями. Студент походил на орла, распластавшего крылья на изголовье, или на дракона, обвивавшего три стебля, распростертых рядом. Те же, точно три фениксовых птенца, ворковали на парчовых простынях и одеялах. И снова и снова вакханалия страсти, окрашиваясь в таинственные краски ночи, танцевала свой изящный танец в этой спальне. Четверо любовников непрерывно сплетали объятия, пока не побелело на востоке. Но вот пропели петухи, возвещая, что солнечный круг медленно выплывает из-за горизонта.

Увидев, что светает, Цяонян накинула платье и вышла. Она открыла двери в буфетную, собираясь накрыть стол. Юйин тоже вскочила и отправилась на кухню варить отвары и бульоны, жарить и парить, а потом Чжэньнян и студент поднялись с постели и оделись.

— Любезный братец! — сказала ему Чжэньнян. — После этой ночи моя любовь к вам не исчезла, а напротив, стала преданней. А вернусь домой, все станет по-другому.

— Сестрица! Ваш брат прост и груб. Он всю ночь топтал ваше благоуханное тело. Но это так прекрасно, что кажется фантастическим!

— Я точно цветок, сорванный ветром, точно ива с обломанными ветвями и как самая глупая девка приклеилась к вам! Но одного боюсь: скажете, что я развратна, и тогда я заслуживаю лишь презрение.

— Не говори чепухи, дорогая.

Молодые люди умылись, причесались и пошли завтракать. Цяонян расставила вино и закуски. Благодатный аромат яств разнесся по дому. Любезные друг другу молодые люди разговаривали и шутили. Чувство любви и приязни между студентом и Чжэньнян с каждой минутой крепло. Вот уж где уместно сказать:

Двоюродные брат и сестра
породнились дважды.
Скрепила любовь их судьба —
такое в жизни бывает
только однажды.


## Глава VI. Две юные девы лицезреют таинство любви, а старшая сестра в укромном углу. сплетает объятия со студентом

Ночь, проведенная на подворье, словно фениксовой смолой скрепила любовь Чжэньнян и студента.

— Сестрица! — сказал он ей. — Порядки в доме тети строгие, и навряд ли ты всякую ночь сможешь подносить мне свое благоуханное тело. Как быть?

— Однажды нам удалось разделить изголовье. Если в сердце господина я найду отклик, дело наладится, разве не в одном доме живем?

Закончив разговор, Чжэньнян стала собираться домой, опасаясь, что матушка забеспокоится. Цяонян позвала паланкинщиков, чтобы те отвезли барышню домой.

Чжэньнян вернулась домой и, увидев матушку и сестер, сказала им:

— Была в гостях у названых сестер.

Младшие сестры промолчали — не посмели рта раскрыть, но про себя подумали: «Лишь одну ночь провела сестрица вне дома, и ее печалей как не бывало. У нее совсем иной вид и совсем другое настроение. Как бы это не навлекло на нее подозрение!»

— Тебя будто подменили. Совершенно другая! — сказала ей мать.

— Это оттого, что ушли мои печали. — И с этими словами она прошла в свою комнату.

Оставшись на подворье, студент не преминул снова сплести объятия с красотками с постоялого двора. И только тогда, когда солнце стало клониться к закату, он вернулся в усадьбу госпожи Лань.

Там уже ужинали. Студент поклонился тетке и сестрицам. Госпожа Лань обратилась к нему с вопросом:

— Дорогой племянник! Во мне всегда жило стремление повидать другие земли. Скажи мне, если сравнить область Янчжоу и Лоян, то много ли сродственного? Хотя и нельзя те земли назвать райскими, но хотелось бы мне полюбоваться тамошними пейзажами.

— Дорогая тетя! В каждой земле у людей свои обычаи и нравы, так же, как и повадки. Так же и у земель — в каждой есть такое, что непохоже, что отличает ее.

И, сказав так, он присоединился к ужинавшим. Во главе стола сидела госпожа Лань, слева — дочери, а по правую сторону — студент. Когда бокалы опустели, студент воротился в библиотеку. Сестры занялись домашними делами, потом Чжэньнян ушла к себе и легла спать. Ее печалей и тоски как не бывало — будто смыло водой, текущей на восток.[29] Переполненная воспоминаниями о ласках и объятиях студента, она предалась мыслям о любви: «Едва познав страсть мужа, я поняла одно: муж и жена — единая плоть. Но, оказывается, эта плоть может быть разная — и большая и малая. Да и в том есть разница, как долго тебя любят? Но откуда у моего двоюродного братца этот дивный талант? Просто химера то, чем он обладает! Ведь у других наверняка нет ничего похожего. Если бы сегодня я не встретила его, то не узнала бы прелестей любви. Но если бы не Юйин, не было бы этой встречи. Как я ей завидую! Но лучше об этом не сознаваться ни себе, ни другим».

Была дивная ночь — на небе во всю силу сияла луна. Вдруг ее слуха коснулась нежная мелодия флейты. Это вместе играли сестры и служанка. Пань Жолань присоединилась к ним, и вот уже четыре флейты сливали мелодию в один напев. Слушая их, Чжэньнян продолжала размышлять о любви и студенте: «Кто знает, может быть, слово «луна», которое составляет часть его имени, таит в себе разгадку его сущности? Свирель или флейта — символы его мужской ипостаси. Фамилия братца — Фын и звучит так же, как слово «феникс». Вот и складывается, что имя и фамилия моего брата могут быть истолкованы как «феникс, рожденный луной». Тогда понятно, откуда его нечеловеческая сила. Как счастлива я, зная, что между нами существует старая связь судьбы, которая не знает ни времени, ни пространства».

Мягкий весенний ветер коснулся лица Чжэньнян, и она улыбнулась этому прикосновению. Вот уж верно гласит старинное присловье:

Одним лишь обломком
носорожьего волшебного рога
можно сотню красоток
любовью дарить до гроба.

Тем временем студент, уединившись в библиотеке, предавался размышлениям о любезных его сердцу красавицах, с коими он имел телесное общение. Он обрел то, чего так чаял, и теперь красавицы дарили ему улыбки и любовь. Мираж былых воспоминаний реял над ним, и ему вспомнилась Мяонян, которая, преисполнившись глубокой любовью, отдала ему не только золото, но и жизнь свою. Кто знал, что столь кратким будет век, отведенный ей судьбой! Перед его глазами мелькнула Айюэ. Неизвестно, где теперь она обреталась? А в этот дом, похоже, привела его сама судьба. Ведь он отправился за тысячу ли с единственной целью — повидать тетку. А что вышло? Забрел посреди дороги на постоялый двор. И каким утехам и забавам предавался он на этом самом дворе! И так в размышлениях о своих подружках, коих дарил любовью, он заснул. И вот уже во сне привиделось ему, будто он идет по саду, полному цветов. Дойдя до виноградной лозы, раскинувшейся на опорах, он увидал подле беседки из благоуханного дерева алоэ трех красавиц, играющих в мяч. Увидев юношу, они обернулись. И вот он зрит их пленительную красоту, лица — луны, и как листья ивы — извивы бровей. Глаза, точно круглые персики, и словно цветы — щечки. Чувства его всколыхнулись, сердце забилось, и ему почудилось, будто возносится он к небожителям, ибо несказанно прекрасны были девицы. Он завел с ними изысканную беседу. Старшая что-то сказала в ответ, средняя ответила ему, а младшая схватила мяч и, ревнуя к сестрам, сунула ему мяч за пазуху и повернулась лицом к стене. В тот же миг студент пробудился. «Мяч или круг — предвестник полного единения, — подумал студент. — И вправду, вначале я прибыл на постоялый двор, где встретил Юйин и сблизился с ней. Может, это и есть нить моей жизни?» Так думал наш герой-распутник, повеса и прелюбодей, и, дойдя до этого момента своих воспоминаний, он вновь преисполнился ликования. Вот уж где уместно вспомнить известное речение:

Когда в обители святых
случится быть прелюбодею-знатоку,
как не припасть ему тогда
к Нефритовому роднику![30]

Прошло несколько дней, и у госпожи Лань случилась лихорадка.

Вокруг больной засуетились дочери и слуги. Узнав о ее болезни, студент пошел справиться о здоровье. Госпожа Лань обратилась к нему с просьбой:

— Силан! Я стара годами и точно светильник на ветру, который вот-вот потухнет. Ночами, снедаемая недугом, не нахожу покоя. Голова гудит, сознание мутится, горло дерет, и сух язык. Самое дорогое, что есть у меня, — дочери. Муж покинул Чжэньнян и ныне бродит неизвестно где. К счастью, вы оказались у нас, и я могу препоручить вам заботу о дочерях. Если случится так, что жизнь во мне угаснет, возьмите наши земли, золото и серебро и разделите на четыре равные доли, одна из них предназначается вам. Младшие дочери пока нуждаются в вашей поддержке, а Чжэньнян, если муж ее не вернется, пусть выходит замуж. Последние полгода ее жизнь полна горьких мук.

Студент был глубоко потрясен ее словами:

— Тетушка! Не говорите так. Вы не так уж больны.

— Не покидайте нас, матушка! — залилась слезами Чжэньнян. — Вдруг сегодня снизойдет на нас небесная милость, и вы поправитесь. Надо лишь полежать и принимать пищу.

— Матушка слишком озабочена нашей судьбою и потому полна печали. Ей надлежит отринуть от себя заботы о доме, успокоиться, и тогда она непременно скоро выздоровеет, — сказали ей младшие дочери.

Госпожа с благодарностью выслушала их. Но закончила она так:

— Радуюсь, глядя на вас, моих дочерей, стоящих подле моей постели. Рада, что здесь и мой племянник. Если, к несчастью, ваша мать «уйдет на запад» — оставит сей мир, он вам будет верной опорой.

— Пусть тетушка не беспокоится, — успокоил ее студент. — Я исполню вашу волю.

Послали за лекарем. Он осмотрел больную и нашел, что болезнь серьезная и тяжелая. «Шесть органов-дворцов, кои снабжаются реками артерий, сократились до пяти. Лишь обеспечив их жизнь, можно поправить состояние больной. К счастью, они функционируют нормально. Потому какое-то время, не менее нескольких месяцев, не следует ожидать дурных последствий», — так сказал врач и, оставив лекарство, ушел. Чжэньнян поставила лекарство на огонь[31] — готовить микстуру. Но беспокойство не улеглось; всякий хотел служить старой госпоже, и никто не расходился.

Стояла пора четвертой луны — время, когда начинается жара и небо пылает, точно раскаленная печь. Госпожа Лань, утомленная жарой, приняла лекарство и тотчас заснула. Обращаясь к сестрам, студент сказал:

— Тетушка крепко спит. Полагаю, нет нужды всем дежурить подле нее. Это может лишь помешать покою больной. Оставим у постели служанку Гуйпин — она тотчас позовет кого-нибудь из нас, если будет в том надобность.

С тем все разошлись. Служанка осталась в спальне. Чжэньнян выразительно посмотрела на студента, и тот понял смысл ее взгляда: оба условились о свидании. Ближе к вечеру, когда младшие сестры удалились в свою комнату, Чжэньнян привела студента к себе в спальню. Для этого ей пришлось силком утащить сестер к срединным воротам:

— Пойдемте закроем ворота. Дело к вечеру. Те в один голос заметили:

— Сестрица! Не закрывай ворот. Вдруг матушка захочет ночью поговорить с кем из родных или с братом. Ни я, ни сестра не умеем открывать замок.

— Это приказ матушки. Разве мы не женщины? Если матушка прознает, что не запираем дверей, с каким лицом мы предстанем перед ней? Что же до студента, то вряд ли матушке понадобится звать его ночью.

С этими словами все трое вышли во двор и заперли на засовы ворота. Потом они еще раз пошли в комнату матери и убедились, что та спокойно спит.

— Она приняла лекарство и тотчас смежила веки, — сказала Чжэньнян. — Пусть каждая из нас время от времени приходит сюда. Я пойду прилягу, а потом сменю кого-нибудь из вас. Так никто не утомится и не устанет. Ко второй страже сменю вас.

— Сестрица! Не спи долго! Приходи ко второй страже, — попросила одна из сестер.

— Хорошо. — И она вышла из комнаты.

— Юй, ты видела, каким взглядом обменялись студент и Чжэньнян, когда нынче утром мы были в комнате матушки? — спросила младшая. — До чего странно! — Она потупилась и покраснела. — Не иначе как сестрица имеет на него виды. Бедное благоуханное сердце! Наверное, влюбилась. Он, похоже, любвеобильный. Ну а если здесь не любовь, то тогда что? То-то она была очень уж оживлена!

— Я тоже удивилась, — ответила ей Юйнян. — Едва Силан вышел, я подумала, что они что-то замышляют. Клянусь, она спрятала его в своей спальне. Иначе зачем она поспешила увести нас к воротам? Это доказывает, что они что-то замышляют, тем более что матушка крепко спит. Давай пойдем к ней в спальню и поглядим. Если у нее в комнате возня и шум, мы помешаем им. Не одной же ей наслаждаться любовью!

— Здорово придумала. Пойдем скорее к ней.

Тем временем Чжэньнян, совершенно обнаженная, уже пребывала в объятиях студента. Она прижалась к нему животом и скрестила его ноги со своими. Тут, как говорится, «облака нависли и вот-вот прольются теплым дождем». Но этот миг был еще впереди, и оба тешили свои весенние сердца любовной игрой. Студент, словно змей, входил в нее. Чжэньнян втягивала в себя этого огромного змея и была на пределе чувств. Сестры крадучись подошли к дверям ее спальни, которые оказались не прикрыты, и, осторожно ступая, вошли в комнату. Прислушались. Было довольно темно. В глубине комнаты они разглядели кровать и на парчовом покрывале двоих. Те показались им похожими на феникса и паву, которые сплелись шейками. В этот миг пава опрокинулась навзничь, и феникс стал мерно наклоняться над ней. За окном царила тишина — ни шелеста птичьих крыл, ни топота копыт. И вдруг до слуха девушек донесся шепот:

— Силан! Я будто переродилась. И все это благодаря твоей любви.

— У тебя такая пышная и благодатная утроба. В самый раз. Мне так хорошо, что не выразить словами.

В этот миг мужчина повернул женщину к себе, и та вскрикнула.

— Я буду вставлять в тебя, а ты иди мне навстречу. Когда я буду вращать им в тебе — отвечай мне. — И с этими словами, крепко обхватив друг друга, они подняли такую возню, что их кряхтение и ахание были слышны даже за стеной.

Эта возня и бесконечные вскрики возбудили девочек. Их сердца зажглись страстным желанием, которое давило и горячило их. Какое-то новое чувство родилось в них и бросило их в объятия друг друга. Они замерли, прижавшись телами, едва справляясь с неведомым им ощущением и чувствуя, как из них струйкой течет влага естества.

Тем временем Чжэньнян всполошилась:

— Силан! Остановись. Должна посмотреть, как матушка. Надо отправить сестер спать. Вернусь, и тогда будем предаваться радостям любви до света. Иначе сестры придут сюда за мной.

Студент отпустил Чжэньнян и лег рядом. Услышав, как с кровати поднимается Чжэньнян, сестры потихоньку вышли из комнаты и кинулись в спальню матери. Госпожа Лань спала глубоким сном. Чжэньнян пришла за ними следом.

— Не просыпалась ли матушка? — спросила она потихоньку.

— Не просыпалась, — хором ответили сестры.

— Вы обе устали. Идите спать, а матушка останется на моем попечении.

Вид обнаженной страсти возбудил сестер. Они не могли ни спать, ни успокоиться. То, что они увидали, запало в их сердца. Они улеглись на одну постель. Яонян сказала сестре:

— Сестрица! Разглядела, каково орудие любви у нашего брата Силана? Но ведь что у сестры, что у нас маленькие дырки, и внутри так узко, что не понимаю, как эта штука может в нас влезать! Я потыкала себя пальцем и не представляю, как это может там помещаться?

— Вот дура! Разве не слышала, как старшая сестрица охала и просила, чтобы он был тверже и не изливался? Я это своими ушами слышала. И так я перепугалась, так дрожала!

— Это ты дурья башка! Старшая сестрица точно такая же, как мы. Уж если она получает от этого удовольствие, то чего нам опасаться? Недаром сказано: «Перед смертью нет смысла страшиться диких зверей, а страшась зверей, необязательно умрешь».

Доводы сестры лишь рассмешили Юйнян:

— У тебя мозгов ровно столько, сколько у служанки! Вовсе там не так сказано: «Верный чиновник не боится смерти, а боязнь смерти не делает чиновника верным».[32]

— Зато смысл я передала верно.

Так, хихикая и посмеиваясь, девушки пытались подавить возбуждение. Но сердце, однажды разбуженное ощущением страсти, уже не остановить. Сестры обнялись, и Юйнян забралась на сестру. Она принялась ласкать ее и трогать, как бы повторяя те жесты, которые она видела у старшего брата. Долго они возились и кряхтели, пока Юйнян не довела сестру до крайнего возбуждения. Они раскинули ноги и прижались — цветок к цветку и мерно раскачивали бедрами. Это доставляло им не испытанное прежде чувство блаженства. Вот уже они начали охать и ахать, вот уже покрылись бисеринками пота, их цветы словно раскрылись и увлажнились росистою влагой. И только когда у них пересохло во рту и уже не было сил, чтобы пошевельнуть ногой или рукой, они, как говорится, «развеяли весенний пыл» и уснули, крепко обнявшись. Здесь уместно сказать так:

Когда юного сердца
весенний ветер коснется,
его, точно лодку без весел,
по бурной реке понесет.

Тем временем, убедившись, что матушка спокойно спит, Чжэньнян вернулась в спальню. Она разделась и снова оказалась в объятиях студента. Она всей душой предалась новому порыву страсти. Увидев, как прелестна девушка в своей обнаженной чувственности, студент распростер себя меж девичьих ног. Они принялись «играть в цветы». Студент приник к ее лобку и, вытянув губы, принялся пить влагу лона. Он втягивал ее плоть так сильно, что по временам она едва могла сносить боль. Чжэньнян взяла в руки его янский жезл и прильнула к нему губками, схожими разве что с вишенками, и стала втягивать его своим маленьким ртом. Он погрузил в цветок язык, она нежно ласкала ртом «черепашью головку». Оба получали редкое удовольствие, и их наслаждение было полным. Вскоре студент снова запустил в нее удилище и просил:

— Иди на меня, а потом я еще разок тебя поддену.

Она приподнялась и поднесла ему лоно. И долго так было, и не один раз.

Близилась четвертая стража, а он все гулял по этому цветастому лугу. Он приумножил усилия, и наконец настал миг спустить тетиву. Он вытащил жезл, давая возможность Чжэньнян перевести дух, и потом в бешеном порыве снова погрузился в нее. На миг студент замер и затаил дыхание, а потом разом спустил тетиву. Эссенция плоти истекала из него столь обильно, как если бы это был не опустошающийся ян, а бьющий из-под земли горячий источник. Жизненная влага походила на крутой кипяток, и от неожиданности Чжэньнян несколько раз вскрикнула. Она закрыла глаза и стала недвижна, словно бы мертвая. Но все ее существо выражало радость и умиротворение. Скоро они заснули в объятиях друг друга. Но едва посветлело, встали. Первой из спальни вышла Чжэньнян. Она отперла все двери в доме. Потом из комнаты потихоньку выскользнул студент. Через какое-то время он пришел в комнату к госпоже Лань справиться о здоровье. Та сказала ему:

— Дорогой племянник, душа и тело мои спокойны, когда я вижу тебя. Но надо отдавать себе отчет — трудно избежать тех сумерек, что ожидают меня.

— Тетушка, велите своему племяннику позвать лекаря. Пусть осмотрит вас.

— Боюсь, проку не будет, — все равно, что «пить горькую воду». Истекли годы моей жизни. Не смерти страшусь, а беспокоюсь за дочерей. Но когда ты живешь в моем доме, мне спокойнее. И сколько тут ни думай, одно остается — просить тебя принять на свои плечи заботу о моем доме.

— Тетушка, успокойтесь, не думайте об этом. Вам непременно станет лучше.

Успокоив тетку, студент вышел. Дочери остались у постели больной.

— Матушка, как провели ночь? — спросили они.

— Живу с одной мыслью — протяну ли с рассвета до заката. Похоже, не жилец я и недолго осталось мне пребывать на этом свете.

Дочери стояли подле ее постели, и слезы многими струями лились по их щекам. Если не помощи всеблагого неба, то откуда еще могли они ждать поддержку! Не прошло и нескольких дней, как болезнь обострилась.

Неожиданно в их доме появилась Пань Жолань. С плачем сообщила:

— Матушка скончалась. В доме не осталось человека, который взял бы на себя ведение похорон. Может ли матушка-наставница оказать мизерное благодеяние? Не дожидаясь ответа, готова принять порицание и гнев.

Услышав новость, госпожа Лань преисполнилась горя, с трудом ответила:

— Никак не думала, что госпожа Пань упредит меня в этом печальном деле. Как жаль мне ее! Теперь дочь осталась одна-одинешенька на всем белом свете. — Слезы полились из ее старых глаз. — Жолань! Ты как дочь мне. А готов ли гроб для погребения?

— Ничего не готово, — ответила та со слезами. — Да и погода теплая, не знаю, как уберечь тело от тлена.

И, сказав так, она снова горько зарыдала. Тогда госпожа Лань отдала Чжэньнян распоряжения:

— Чжэньнян! Попроси племянника зайти ко мне. Чжэньнян позвала секретаря матери и повторила ее

просьбу. Прошло немного времени, и студент уже входил в покои тетки. Увидев Пань Жолань, поклонился ей и обратился к тетке:

— Тетушка! Пришел по вашему зову.

Госпожа Лань велела Чжэньнян выдать студенту пятнадцать ланов серебра и приказала ему на эти деньги купить гроб и погребальное платье для усопшей.

— А если серебра не хватит, то пусть Чжэньнян даст и шелка, — так сказала она ему.

Студент решил сам отнести деньги. А тетка, ее дочери и Жолань принялись горько оплакивать усопшую, выказывая тем свое глубокое соболезнование.

— Жолань, — обратилась к ней госпожа Лань. — Ты можешь вернуться домой вместе с господином студентом. Проследи за приготовлениями к похоронам.

Жолань откланялась и ушла. Чжэньнян и ее сестры, преисполненные сострадания к Жолань, просили мать:

— Матушка! Печальная девичья доля! Ведь у Жолань после смерти матери никого нет на всем белом свете.

Чжэньнян и ее сестры разрыдались. Видя бесприютность Жолань, госпожа Лань согласилась взять ее в свою семью.

Было около полудня, когда студент и Жолань пришли домой. Скоро все было готово для похорон. Студент залюбовался красотой Жолань: какая мягкая, нежная кожа, и как изящна, хотя и в простом траурном платье. Девушка походила на нефритового отрока. Ее красота влекла его, и он не мог сдержать порыва. Видя, что студент жаждет любви, Жолань обрадовалась, хотя смерть матери и омрачила ее жизнь.

— Матушку похоронят, и я останусь одна на всем белом свете. Разве не отрадно было бы отдать себя под крыло молодого господина? Но пусть он вначале подумает и решит, действительно ли его склонности ко мне хватит надолго. А если он возжелает меня, я тотчас предстану пред его ликом и поклонюсь ему как супругу. Сейчас же не могу последовать его желанию, ибо чту обряд.

Вместо ответа студент привлек девушку к себе. Наклонился к ней и нашел ее губы, сочные и красные, точно вишни. Жолань не сопротивлялась. Потом он нашел ее язык и коснулся его. Студент был охвачен желанием, он долго не оставлял ее губ, потом сильным рывком стянул юбку с бедер и прижал к себе.

— Ваша раба — девственница, как говорится, «желтый цветок». Отложим до другого раза. Минуют сто дней траура, и тогда соединим сердца. Зачем торопиться? Теперь я осталась одна, и господин решит, брать ли меня под свое крыло.

Вот уж поистине:

Когда хочешь,
чтобы сто лет
о тебе жила добрая слава,
откликнись хоть раз
на призыв о мольбе —
протяни сто монет
из золотого сплава.

Но увы! Студент знал одно!

— Хотя и есть резон в твоих словах, зачем же чувствам ставить препоны, — ответил он и, еще теснее прижав ее к себе, наклонился над ней. Она позволила ему забраться под нижнюю юбку и нащупать цветок.[33] Он погладил створки раковины. Потом быстро вытащил янское орудие и показал Жолань. Попросил взять в руку. Но Жолань была девственницей. Она застыдилась и покраснела до ушей. Но, понуждаемая студентом, она взяла удилище в руку и погладила. Потрясенная происшедшим, в сердцах сказала ему:

— Господин Фын! Ваше орудие слишком жесткое и острое! Да разве смогу я принять его в себя? — И с этими словами она отвела его в сторону и оттолкнула студента. Студент не стал принуждать ее.

— Вашему глупому провожатому и вправду пора возвращаться.

— Простите, оттолкнула вас. Но если намерены жить со мной, как говорится, до ста лет, ваша раба согласна. Об одном прошу: минует срок траура, и тогда я разделю с вами изголовье.

Студент был ублаготворен ответом. Он улыбнулся ей и ушел. С того раза он тайком ходил к Жолань. Жолань нравились его объятия. Но всякий раз он целиком владел собой.

Вернувшись к госпоже Лань, студент представил ей полный отчет о делах, и та признала, что племянник прекрасно справился с поручением. Она была рада, что у него обнаружилась истинно деловая хватка.

Болезнь госпожи Лань не проходила, но, похоже, до конца было далеко. Дни шли за днями. И вот настала пора Середины лета. В эту пору в обычае воскурять благовония, плести из цветного шелка узлы — символ единения — и печь треугольные пирожки из клейкого риса, завертывая их в листья бамбука. Дабы почтить благородную душу поэта древности Цюй Юаня, нашедшего смерть в водах реки,[34] устраивают соревнования лодок-драконов. Мужчины и женщины отправляются на прогулку, и грохот барабанов на запруженных народом улицах является лучшим гимном во славу процветания, великого мира и спокойствия в Поднебесной. Именно так в тот год проходил праздник Дуаньу. Красавицы румянятся и сурьмят брови, а молодые повесы устраивают вечеринки, где соревнуются в сочинении стихов, приглашая на них первых встречных. Но в доме госпожи Лань курили ладан ради отвращения недуга от больной. Сестры развлекались тем, что плели шнуры из цветастого шелка, но болезнь матушки внушала им опасения, и потому их прекрасные брови, напоминающие листья ивы, были насуплены, чудесные глаза, кои можно бы сравнить разве что с осенними волнами, были полны слез, и сердца преисполнены тревогой и печалью.

Студент пришел на жилую часть дома повидать сестер и госпожу Лань. Пригубил виноградного вина, отведал пирожков из клейкого риса и основательно пропотел, сидя на циновке и проклиная летнюю жару. Потом он простился с сестрами и, выйдя из усадьбы, отправился побродить по мостам Лояна. За ним следовал слуга, держа над ним зонт для защиты от солнца. Набережная была полна народу, и над толпой плыл терпкий смрад потных тел. Куда ни кинь взгляд — везде громко галдевшая толпа. Река была забита лодками — расписными ладьями и крохотными челноками. На голубой глади бирюзовой воды белели паруса и флагштоки. Поистине вид походил на картину, созданную кистью незаурядного художника. Юэшэн и слуга взошли на мост. Постояли на мосту и полюбовались водными просторами. Гуляющих было много. Звуки свирелей и поющих голосов доносились с лодок. Но вот уже небеса потемнели. Студент был в городе один, без друзей, веселье других рождало в его душе лишь горькую досаду. И, как бы вторя его настроению, его слуха коснулась печальная мелодия флейты, неизвестно откуда принесенная ветром.

В ту пору в Лояне обреталась компания молодых повес, и среди них Цю Чунь, второе имя Вэйшу, заводила и главарь ее, готовый за богатства продать даже родину, человек храброй руки и немалого ума. Он имел обыкновение сорить деньгами, точно то был песок. От собственной гордости он пыжился, словно гора. И под видом оказания экстренной поддержки он обычно вовлекал своих приятелей в беду. В Лояне он прослыл за человека дерзкой храбрости. Лоянцы кормили и поили его, как и тысячу других, ему подобных, а красавицы были готовы обещать каждому из них вечную любовь. Этот Цю Чунь некогда имел в Лояне торговое дело и знал Сюэ Мяонян, даже более того, безмерно обожал ее. Некогда он свел знакомство с Юэшэном. Ныне он собрался съездить на поклонение в храм Золотой орхидеи, для чего нанял лодку, на которую пригласил первейшую певичку, местную знаменитость Фэн Хаохао. Та притащила подружек — так вчетвером и пришли они в лодку. Когда собралась вся компания, лодочник отчалил.

Цю Чунь стоял на палубе и наблюдал за толпой, гуляющей по обеим сторонам реки, за снующими туда-сюда лодками, и уже собрался было спуститься вниз, как вдруг его внимание привлек молодой человек, стоящий на мосту. Был он в шелковой головной повязке, одет в темный халат, на ногах туфли из шелка цвета пурпура. Цю Чунь подумал, что этот человек наверняка не лоянец. Ему понравилась красота его лица и он собирался уже было окликнуть его. Но тут рядом с Цю Чунем оказался его приятель Ван Шичунь. И тот, обращаясь к Ван Шичуню, сказал:

— Брат Ван Шичунь! Поглядите на того молодого человека на мосту. Как хорош собой! Лицо, словно нефрит. В нашем городе нет такого красавца.

— Ая! Уж не Юэшэн ли из Вэйяна, с которым в свое время мы побратались.

Разговаривающие пригляделись и заключили, что это, несомненно, Юэшэн из Вэйяна. Они тут же приказали лодочнику направить лодку к берегу, и скоро та пристала к Ивовой дамбе. Молодые люди сошли на берег и пошли в направлении моста. А тем временем студент приказал Фынлу, держащему над ним зонт, повернуть, намереваясь вернуться домой. Оба медленно спустились с моста. Те двое заспешили. Размахивая руками, кричали:

— Приятель Фын! Не уходите! Стойте!

Студент услыхал, как кто-то окликает его за спиной, и обернулся. Какие-то люди бежали к нему навстречу. И тут он вроде узнал их и спросил:

— Никак это побратим Цю Чунь?

Подойдя ближе, Цю Чунь поздоровался и промолвил:

— Старший брат Цю Чунь приглашает вас принять участие в прогулке по реке. Он надеется, что вы разделите его беседу.

— Я здесь на чужбине. Изнемог от жары — весь в поту. Чувствую себя так, словно бы спал много лет кряду. И как я рад видеть ваши приветливые лица! Поистине увидеться с вами было моим давним желанием.

Молодые люди еще раз чинно поклонились друг другу и направились к лодке. На лодке студент познакомился со всей компанией. Потом омылся и сменил платье.

— Много лет вас не видел, — сказал ему Цю Чунь. — Время идет быстро, точно вода течет. Не знаю, где вы сейчас живете?

— Последние годы для меня прошли впустую.

— А как поживает Сюэ Мяонян?

— Случилось так, что она пожелала быть со мной, но не прошло и года, как оставила этот свет.

— Так, значит, вы еще носите траур? Мне и раньше казалось, что эта певичка не долгожительница, но все же ее очень жаль. Мы так удачно встретились! Проведите с нами на лодке несколько дней.

— Я приехал в Лоян повидать тетку и сейчас живу у нее. Когда вернусь в Вэйян, не ведаю, на то воля неба. А сегодня я и вправду так счастливо встретил друзей!

Каждый из друзей был большой выпивоха, скоро приятели загорланили высокими голосами песни и задудели на свирелях, а кто-то принялся выбивать дробь на барабане, так что шум поднялся невообразимый. Видя, как радуются его друзья и как они орут и шумят, студент позабыл свои печали и заботы. Он стал радостен и весел, как в стародавние времена у себя дома.

Сидящая рядом Фэн Хаохао поднесла ему бокал вина. Студент, давний ходок по кварталу Пинкан, был не в силах противиться ее очарованию. У Хаохао были прелестные, полные чувства глаза. Он уставился на нее, не отводя взора. И то сказать, эта певичка была действительно хороша!

Она походила на тонкую иву, что гнется под ветром,
на утренний бутон, орошенный росою,
не волосы у ней, а темных туч гряда,
и на висках, блестящих, как крыла,
застыл не то иней, не то клубились облака.
Ее тонкие брови были изящны
и походили на очертания дальних гор;
едва тронутые красной помадой губы
манили, и дразнили
за ними блестящие ровные зубы.
Глаза ее можно было сравнить
с осенней тугою волною.
Да всякий хвостом поплетется
за красоткой такою!

Она была точно лисичка с красным хвостом. И так легка в движениях — одним словом, красавица при всем при том! Короче, это была подлинная красавица из мест, что к северу от Суйчжоу, а наш герой вполне был достоин сравнения с красавцем из земель У или Чу.

Собравшиеся один за одним подносили Юэшэну бокалы вина, звучали тосты, и мелькали руки, принимавшие один бокал за другим. Не раз возникала песня, и тогда согласно и в лад вела свою мелодию флейта, вторя плеску волн за бортом. Как раз около того времени вдали показался челнок, легкий, точно скорлупка. Оказалось, это подружка Цю Чуня по имени Фан Паньпань решила присоединиться к компании. Она перешла в лодку, и, войдя на борт, сказала:

— Привет почтенной компании! Примите мои извинения. Поспешила к вам из страха вызвать гнев.

Каждый в свой черед шумно приветствовал ее.

— Споем все вместе, — предложил Ван Шичунь, — и на какое-то время давайте забудем о благопристойности. Ныне ведь та пора, когда, как говорится, «хлеба уже поднялись», — ведь праздник Дуаньу. Когда льется вино и присутствуют красавицы, нельзя не воспеть пир в мерных ритмах стиха. Пусть каждый составит по стихотворению и возвеселит общество. Так кто будет первым?

— Хорошая мысль, — сказал Цю Чунь. — Пусть Юэшэн начнет.

— Сегодня праздник. Вы, господин Фын, гость, прибывший к нам издалека. Потому вам первое слово.

— Ваш покорный слуга хотел бы закончить этот поединок последним.

— Среди нас друг покойной певички Сюэ Мяонян. В свое время он нераздельно владел ее сердцем. Он одарен великой мужской силой и превосходит всех прочих мужей. Осмелюсь передать ему честь начать состязание. Не будем тянуть жребий, и пусть начнет он, хотя бы и без музыкального сопровождения.

На пиру был некто Хань Тянью, в ту пору знаменитый на всю Поднебесную. Не было в Поднебесной человека, который пожелал бы оказаться его врагом: ловко орудовал он палкой и железной пикой, и в любой схватке не было ему равных, ибо везде его лошадь приходила первой. Но в сочинении стихов он был профан. И потому он и его друг Сюэ Нань, желая заглянуть на дно чары, хором воскликнули:

— Можем лишь возглавить винопийство. Просим господина Фына начать, а мы будем вторить.

— Господин Фын! Давно не внимали вашим наставлениям. Просим вас сказать свое слово и как ваши младшие братья за вами последуем.

— Не смею, не смею принять приглашение, — ответил студент. — Нет у меня пиитского дара. Хотел бы отказаться от этой чести.

Но ему не удалось отвертеться.

— Ну, что ж. Мои рифмы стоят двух бокалов вина, — сказал студент. — А если и вовсе не сумею, то пусть мне нальют три штрафные чарки. — И он сложил так:

Лоян предо мною —
и девять излучин реки.
Здесь веют ветра,
здесь сети и рыбаки.
Он многолюден,
как город любой на юге,
откуда плывут к нему
расписные ладьи, носы зарывая
во вспененной влажной вьюге.

Студент осушил бокал вина и смущенно произнес:

— Похоже, ваш младший собутыльник осквернил слух гостей.

— Когда сочетается талант к винопийству с поэтическим даром, прекрасно получается.

— Ну а теперь вы, старший брат Ван. Ваш черед, — сказал Цю Чунь.

И Ван Шичунь прочел так:

Закатные блики
на воду легли.
Ворота закрыты,
и замерли вдруг корабли.
Полуночный колокол
вдали прозвонил,
и лунный свет
это море садов
пеленою светлой укрыл.

Он тоже осушил бокал вина.

— Как хорошо вы сказали! — сказал Юэшэн. — Давно не внимал вам, а ныне ваш талант возмужал и много ярче прежнего. Какое величие! Вы превзошли самого себя!

Черед дошел до Цю Чуня. Тот поднялся и прочел так:

Ворота, ворота Лояна —
нет им числа.
Река струит воды,
быстра и светла.
Не хватит и жизни,
осмотреть все окрест.
Красавицы бродят по дамбе —
украшение здешних мест.

Цю Чунь тоже осушил до дна бокал.

— Я просто посмешище на этом собрании, — сказал он. — Мои стихи никуда не годятся.

— Не нахожу, — ответил ему студент. — Картина, вами нарисованная, пронизана чувством, а в ритме слышны мерные удары каменного гонга. Теперь черед Фэн Хаохао.

Та стала отнекиваться:

— Нет. Пусть лучше начнет Паньпань.

— Этот разговор напоминает длинное предисловие. Зачем тянуть время? — заметил кто-то.

— Хотите посмеяться надо мной? Ну ладно. — Паньпань встала и прочла:

Сады и дворцы Лояна —
дорога меж них одна.
Стража с колотушками
бродит по ней до утра.
Красавиц любят в лодках,
их любят и в садах.
А тот, кто самый ловкий,
ночует в теремах.

— Похоже, не только слух гостей осквернила, но и досадила их взору, — сказала она.

— У тебя, — сказал ей студент, — настоящий талант. Все поздравили ее, также найдя ее необыкновенно даровитой. Велели сказать слово Фэн Хаохао.

— Повинуюсь, — ответила та и прочла:

Из перьев зимородка
заколка — в цвет наряда.
Брожу одна
по улицам Лояна.
В тени дерев
любуюсь красками цветов.
Закатной порой на реке
встречаю удальцов.

Студент был восхищен и горячо ей аплодировал. Девицы — прехорошенькие чаровницы в шелках — вполне соответствовали своей славе и на многих пирах были подлинным украшением собрания. Услышав похвалу из уст студента, каждая из прелестниц одарила его долгим взглядом: так катит воды стылая река осенней порой. Студент был изрядно пьян. Он уставился на девушек, не в силах отвести взгляд: пылал страстью, точно костер. Подумал про себя: «Как славно было бы хотя бы с одной из них провести ночь». Между тем празднество затянулось, все были сыты и порядочно пьяны. День сходил на нет, и начало темнеть. На небе высыпали звезды. Цю Чунь на правах хозяина радостно возгласил:

— Прошу господина Юэшэна посетить вместе с нами гнездышко девиц, как говорится в таких случаях, «вкусить аромат», предавшись любовной радости.

— Я так налит вином, — ответил тот, — и еще не воздал вам за угощение сторицей, потому пристойно ли принимать второй подарок?

— А разве не с вами мы заключили союз побратимства? — заметил Ван Шичунь. — Если не последуете нашему слову — мы не друзья навек.

— Господин Фын! — вмешался Цю Чунь. — Здесь вы все равно что в доме нашего драгоценного старшего брата, потому не препятствуйте его добродеянию. Где мы сейчас? Все равно что в заброшенном захолустье. И давайте позволим себе немного радости. Так что не отнекивайтесь и не отталкивайте руку, вам протягиваемую.

Студент под напором друзей вынужден был дать согласие. Промолвил:

— Много благодарен за оказанное благодеяние, сторицей отплачу за расположение ко мне.

И с этими словами он велел слуге Фынлу отправляться к госпоже Лань и сказать, что он задержится.

А Ван Шичунь, студент и другие, весело пошучивая друг над другом, отправились туда, куда собрались. И в скором времени они уже были в переулке Цзиньсюфан, а именно в заведении «Сад наслаждений». Фэн Хаохао и ее подруга Паньпань уже приветствовали их. Ван Шичунь, Сюэ Нань и Хань Тянью, упившись вином, решили:

— Нам нет нужды здесь оставаться. Жара непомерная, и мы вас покинем. Завтра увидимся. Цю Чунь и вы, господин Фын, оставайтесь. — И с этими словами приятели удалились. Цю Чунь потащил Паньпань в заднюю комнату. Студент и Хаохао приютились в другой. Служанка принесла им чаю. Те выпили чаю, а потом сняли верхнее платье и возлегли на циновке из крапчатого бамбука тонкой выделки. Он привлек ее к себе и обнял. Хаохао возжелала его любви и быстро стянула с себя нижнее платье. Она была нежна, и ее кожа сияла, точно застывший жир. В бликах луны тело светлело, словно кусок драгоценного нефрита. Она высоко воздела «золотые лотосы» и открыла ему вход в то место, которое за красоту и пышность подчас именуют нефритовым чертогом. Нежная прелесть певички очаровала студента и вдохновила. Он положил на язык снадобье весенних радостей[35] и гордо торчащее орудие любви направил точно по назначению. Почувствовав в себе его жезл, она сделала легкое движение и заглубила его до предела. Ощущение полноты лона доставило ей невыразимое удовольствие. Янское орудие само двигалось в ней и, казалось, жило своей независимой жизнью. Оно то выстреливало в нее, то сжималось до самого малого. Заполучив эту драгоценность, Хаохао подумала: «Я ведь знаю всех самых знаменитых повес и гуляк округи, но из них, даже самые шустрые, после десятого раза скисали. А этот не знает отдыха». Хотя студент недвижно лежал на певичке, его плоть беспрестанно двигалась в ней. Скоро ее нутро запылало, точно внутри у нее находилась жаровня. Его плоть двигалась и жила в ней сама по себе, и чем больше он так делал, тем длиннее становилось удилище. Вдохновленная и радостная, певичка спросила его:

— Господин Фын? Вы, похоже, среди тысячи один такой? Наверное, еще в прежнем перерождении владели ключом к душе вашей рабыни. Я прямо-таки размякла под вами. Никогда со мной такого не было.

— Посмотри на этот драгоценный ключ!

Хаохао приподнялась и, увидев то, что он вытащил, ахнула и воскликнула:

— Ай-яй! Потомок заячьего племени! Да с этой штуковиной ты прекрасный работник во всяком хозяйстве! Да в нем семь-восемь цуней! С тех пор как я вступила туда, где «стелется над цветами туман», не ведала, что на свете существуют подобные экземпляры. То-то мне так отрадно. Прошу вас, верните его на прежнее место!

Студент с удвоенной энергией исполнил просьбу, подмял ее под себя и толок в ее ступке во всю возможную силу. Певичка вошла в раж и с неистовой энергией встречала своего гостя. Она давно уже была на грани потери сознания, в конце концов он сокрушил эту нефритовую гору, и только тогда в ней иссякло вожделение. Студент, как говорится, «отвел солдат с поля боя», но скоро начал все сначала. Он схватил Хаохао и уложил рядом с собой на изголовье. Она протянула ручку, которую можно было сравнить с куском резного нефрита, и, взяв пальчиками удилище, поиграла им немного. Улыбаясь, сказала:

— Уж не из тех ли вы, кто «ищет небожительниц подле ворот» и «срывает цветы под луной»? Изрядно искусны в любовных утехах. Сколь долго я пребываю среди певичек, сколь много перебывало у меня гостей, а такого молодца не встречала. У иных орудие тверже дерева или камня, а длиной — не более пяти цуней, у других — вначале твердо стоящее, а потом никнет, словно бы от недуга. И скажу прямо: ни разу не испытывала я полного наслаждения. А у вас же все наоборот. Чем дольше играете со мной, тем оное у вас тверже. Поистине то наибольшая драгоценность в мире, коей вы, господин, обладаете. Отныне хотела бы не разлучаться с вами и везде и всегда следовать за вами, хочу служить вам, как говорится, «до ста лет». Как вы на это посмотрите?

— Для этого я должен выкупить тебя, и цена, похоже, будет немалая.

— Если сделаете по моему слову, не будете за меня платить. Я сама отдам себя вам во владение.

— Тогда согласен, ибо достоверно известно, что «когда два места, что пониже пупа, мечтают об одном, то и сердца мыслят не розно».

Читатель! Здесь уместно привести одно присловье:

Зачем красавицы, что схожи разве

что с цветами, едва завидев молодца,

бегут за ним и говорят:

«Навеки буду только с вами?»

Согласившись с доводами Хаохао, студент заснул благодатным сном в объятиях своей новой подружки. А едва проснулся, бросился на нее, точно тигр, то обвивая ее тело, словно был драконом, то приникая к ней, как это делает бабочка, садясь на цветок и запуская хоботок в лоно цветка, чтобы выпить нектар со дна его. И не было конца их играм и сражениям.

Тем временем, едва занялось утро, его приятель Цю Чунь начал прощаться с Паньпань. Та проводила посетителя до дверей, а потом, вернувшись, тихонько подошла к дверям комнаты своей подруги. Приоткрыла дверь и заглянула. Всякий знает, что нехорошо смотреть, когда двое забавляются любовью. Зрелище, которое увидела Паньпань заставило ее ахнуть от удивления и восторга. Увидев студента, с пылом орудующего пестом в ступке неподвижно лежащей подруги, услышав ее истошные вопли, она поначалу удивилась, ибо эта Хаохао была большая любительница игр в постели. «Моя подруга ни к кому не питала чувств, а уж если она так вопит от восторга и распласталась под ним, то, наверное, он здорово достал ее. Похоже, этот парень действительно владеет искусством брачных покоев». И, придя к такому рассуждению, она решила взглянуть на студента поближе. Незаметно вошла и увидела, как студент, взявшись за свой жезл и крякнув, с силой выдернул его из утробы певички. Великолепное снаряжение студента заставило Паньпань остолбенеть от удивления: «Что за чудо у него это орудие! И как стоит! Точно деревянный посох. Удивительно!» В тот самый момент Хаохао осторожно, точно то была драгоценность из ларца, взяла ручками удилище и вновь поместила внутрь себя, а потом будто нанизала себя на него и, ахнув, вогнала его под самый корень. Студент был недвижим. Он окинул взглядом певичку — та, изгибая талию и высоко воздев «золотые лотосы» — крохотные ножки, резко вертела бедрами. Точно одержимый, он бросился на нее и принялся колоть ее и сечь. Паньпань поразилась: «До чего Хаохао распущена, а ведь вошла в такое возжелание! Видно, все оттого, что этот молодец влез в нее до дна». Она воспламенилась и возжелала этой любви, ее охватил точно чесоточный зуд. Она уже трепетала от желания влезть в эту постель и мысленно уже плыла в этом неудержимом потоке страсти, но Хаохао была ее подруга. Решила подождать, пока та не закончит свое дело, и вышла из комнаты.

Небеса уже пылали жаром, и то сказать, солнце поднялось на три шеста. Тогда только Хаохао, как говорится, увлажнилась «теплым дождем». Накинув на себя исподнее, оба сели на циновку. И тогда Паньпань постучала в дверь. Хаохао открыла ей, и та вошла. Сказала:

— Господин Цю Чунь уехал рано. Он просил передать господину Фыну поклон. Во второй половине дня придет сюда повидать вас. — И, сказав так, она подошла к Хаохао и тихонько спросила ее: — Сестрица! Сегодня ночью ты была как одержимая. Похоже, отвела душу. А что, господин большой знаток любовных утех? Завидую тебе. Не возражаешь, если и я воспользуюсь его благорасположением?

— Могу тебе уступить, чтобы и ты, сестрица, насладилась.

— Сестрица, прими от меня поклон, — воскликнула та, хлопнув себя по щекам в знак признательности и удивления. И тут же грохнулась оземь, совершая перед подругой поклон.

Та поспешила поднять ее:

— К чему такие церемонии? — И с этими словами она толкнула Паньпань в объятия студента. Студент привлек ее к себе и немедля уложил на кровать.

Он быстро достал заветное снадобье и проглотил. Одной рукой он развел ей ноги, а другую погрузил в преддверие лона. Лишь когда она охнула, он дал ей в руки уже оживший посох и та направила его в лоно. Студент заглубил его под корень. Потом будто прилип к ней и не двигался.

— Ах! Только не вытаскивайте его наружу! Пусть побудет во мне — у меня внутри все горит огнем. До чего хорошо!

Студент начал делать дыхательные упражнения. Янский жезл его был точно из железа. Он закрыл врата в ее цветочный чертог, а студент принялся колоть ее этой своей пикой. Он колотил ее и колотил, пока певичка не расслабилась. Как любил он пить нефритовый нектар, сочащийся из лучшего на свете яшмового цветка! Студент приник к ней, точно мотылек, и обоим казалось, что они плывут в облаках. Руки и ноги ее были недвижны. Во рту и на языке она ощущала холод. С ее уст срывались бранные слова, и в конце концов она воскликнула:

— Господин Фын! Вы меня вконец заиграли. Благодать уже проникла в меня до мозга костей.

Студент не раз и не два прошелся по ее лугу. Короче, лишь когда было далеко за полдень, он угомонился и оставил ее. Они поднялись с постели, и скоро все трое уселись в круг.

— Любезная сестрица, — сказала Паньпань, обращаясь к Хаохао. — Спасибо тебе. Я просто переродилась. Ведь сколько лет провожу в утехах любви от ночи до света, а такой удивительной штуки, как у него, не встречала. Большая это в Поднебесной редкость!

Тут вошла служанка — принесла еду. Все трое принялись за обед. И скоро студент простился с красавицами, пообещав вернуться.

А тем временем Цю Чунь отправился проводить своих друзей — Сюэ и Ханя, которые уезжали домой. Потом он пошел в квартал певичек. Хаохао встретила его. Когда он уселся, то спросил ее:

— Ну, каков оказался в постели наш гость, господин Фын?

Хаохао прикрыла ладошкой рот и рассмеялась, но ничего не сказала в ответ. Цю Чунь стал браниться:

— Шлюха! Смеешься, потому что этот парень из Янчжоу лежал с тобой?

— Вы, господин, со своими друзьями-приятелями, как говорится, одна утроба. Вместе едите, вместе спите, так как же вы не знаете о его самых замечательных приметах? Думаю, в Поднебесной нет такого второго молодца.

— О чем это ты? Поясни толком.

— У него необычайное орудие мужской доблести, как если бы он был и вовсе не людского племени. Может, он получил его от заморского кудесника? Когда он затыкает собой врата лона, внутри теплеет, а потом становится горячо, как от жаровни. И расслабляешься. Короче, не передать словами, как хорошо. А когда он внутри тебя пребывает, то сам собой движется и сокращается. А уж как бешено колотит и сечет тебя этим своим орудием! Будто ласточка снует над гнездом. Много у него способов. Иной раз, кажется, и душа вот-вот от тебя отлетит. Дивное это было чувство! Вот такая у него эта вещь — никто с ним не сравнится, и ни у кого ничего подобного нет. Скажу одно — это подлинная драгоценность сего мира. Пойдите к нему и испросите у него, что за искусством он владеет. Вашей наложнице это показалось очень странным, и я ни о чем более не мечтаю, только бы он вернулся. Ибо не могу более без него жить. Одного боюсь — гнева вашего, но готова нести наказание за проступок.

— Так вот оно что! — воскликнул Цю Чунь. — Ума не приложу, где же это мой побратим овладел этим колдовским искусством! Может, от кого из ветреников, повес и охотников до баб, а может, от содержательницы в Цветочном квартале и Ивовом переулке? Рассказывал он мне о своем путешествии в Цзиньлин. Как раз после Сюэ Мяонян и прилепилась к нему, а это возможно, если он доподлинно был хорош с ней в постели.

Они еще поговорили, и этот разговор так вдохновил обоих, что Хаохао задрала юбку и прижалась к нему. Стала перед ним — лицом к лицу. Тот обнял ее, прижал и всадил свое орудие прямо в лоно. Он прижимал ее к себе и отпускал, и это чрезвычайно радовало обоих. Потом Цю Чунь спустил тетиву, и они улеглись спать.


## Глава VII. Посетив «Сад наслаждений» в Парчовом переулке, где красавицы одаряют любовью, три сюцая предаются блуду

Только к полудню студент появился в усадьбе госпожи Лань. Повидался с теткой. Та спросила его:

— Вчера мой драгоценный племянник ходил смотреть на лодочные гонки, но в какой компании провел он ночь?

— Один лоянец по имени Цю Чунь пригласил меня разделить его вечернюю трапезу. Мы долго беседовали о разном, потом расстались.

— В Лояне этот Цю Чунь первый среди молодцов и забияк. Местные его называют не иначе как справедливым Сай Мэнчаном. А где ты с ним познакомился?

— Несколько лет назад он имел в Вэйяне торговое дело. Мы познакомились, совершили друг перед другом восьмикратный поклон и заключили союз побратимства. Много лет не виделись, а вчера, когда я гулял по берегу, наблюдая лодочные гонки, он как раз плыл по реке. Увидел меня и велел лодочнику причалить. Сошел на берег поприветствовать меня. Так без вашего ведома я оказался его гостем.

— Если так, то ладно.

Их разговор слышала Чжэньнян. «Один вертопрах встретился с другим, — подумала она в сердечной досаде, — вот уж не ведаю, какое в том удовольствие!»

По поводу происшедшего скажу от себя так:

У лоянских мостов красоток,

что цветов на парче узорной.

Завидев молодца, мечтают об одном —

чтобы прошелся он дорогой торной.

Тем временем тетка быстро плошала, к тому же отказалась принимать лекарства. Она лежала на циновках, беспрестанно стонала и просила пить. Подле нее дежурили сестры и студент. В полдень они здесь же в спальне собрались вместе отобедать. Но тут появился слуга студента Фынлу:

— Господин Цю Чунь прислал записку. Еще он прислал человека с приглашением, — доложил он.

Тотчас вошла Гуйпин и передала приглашение от Цю Чуня. Студент взял из ее рук приглашение и прочел.

— От кого приглашение? — спросила госпожа Лань.

— Цю Чунь прислал.

Студент снова кликнул Фынлу, велел тому спуститься и переговорить с посланцем Цю Чуня. Тот понимающе кивнул, вышел и передал тому, что «господин принимает приглашение». Посланец вскоре ушел. Чжэньнян тихонько развернула записку и прочла: «После того как мы так весело провели время на лодке, хотел бы продолжить наше знакомство. Мы с вами побратимы, и я горю желанием осушить бокал за то, чтобы внимать вашим наставлениям в «Саду наслаждений». Жду вас, сияющему нефриту подобного, гостя».

— Собрались устроить пирование в «Саду наслаждений»? — спросила Чжэньнян.

Видя, что Чжэньнян сурово насупила брови, студент притворился, будто вовсе и не рад этому предложению:

— Да я вовсе и не хочу туда идти.

— Этому человеку надо послать ответное приглашение, — заметила госпожа Лань. — Нельзя не пойти, когда друзья приглашают. Среди именитых людей нашего города нет более удалого, чем Цю Чунь. Потому не стоит пренебрегать приглашением. Надо пойти на пирушку.

Замечание матери совершенно не понравилось Чжэньнян.

— Брату лучше было бы вернуться пораньше. Некому присмотреть за домом, — сказала она недовольным тоном. — Да и жара нынче! А вы там наверняка напьетесь.

— Сделаем, как лучше.

— Но ведь праздник, — заметила госпожа Лань, — а в эту пору всегда пьют вино.

Студент поблагодарил тетку за разрешение:

— Кланяюсь вам и кланяюсь сестричкам, — сказал он и, полный сладостных предвкушений и радостных надежд, вышел из дому. Позвал Фынлу и велел ему шествовать впереди, неся в руках приглашение. Миновав главный тракт, они прибавили шагу и скоро уже были в Парчовом квартале. Едва вошли в заведение, навстречу им, приподняв занавески, уже шли знакомые красавицы.

— Господин Фын прибыл! Прибыл господин Фын! — поочередно приветствовали они его.

Вся компания — Цю Чунь, Ван Шичунь, Хаохао, Паньпань и студент — поднялись на башню. Студент склонился перед ними в глубоком поклоне:

— Много благодарен своим побратимам за это лестное для меня приглашение. Всем сердцем расположен к ним и готов выслушать их наставления. Премного благодарен и непременно отплачу за приглашение сторицей.

— Горели желанием видеть вас, благодарим, что не отвергли приглашение.

— Как я посмел бы не принять ваше приглашение? — ответил студент.

После того как взаимные приветствия были сказаны и сделаны все поклоны, красавицы, соблюдая чин, расселись, студент обратился к Хаохао:

— Вчера провинился перед вами.

— Провинились? Да вы и вовсе забыли о приличиях. — Не успела она договорить, как на столе уже были выставлены блюда, а на них мясо горной косули, дикой утки, золотого карпа, корочки свинины, жареные голуби и еще многое другое. В вазах горой лежали фрукты всех времен года. Короче, здесь было все лучшее, что бегает по суше и плавает в море. Подали и вино, душистое и изысканного вкуса, и нарядные гости скоро воздали должное этому изобилию: и изысканным напиткам, и душистому мясу, и разнообразным плодам и злакам. Так вкушали они яства и вино несколько страж кряду, и вот уже зажглось высокое пламя красных свечей в серебряных подсвечниках. И как сказал бы поэт, «когда стрелы ночи — закатные лучи — потонули в бронзовом сосуде земли…», иными словами, когда погас закат и на землю опустилась мгла, пир закончился. Едва передвигая ноги, собравшиеся спустились с башни, и, не имея сил идти дальше, расселись на ступеньках, ведущих в сад, подставляя разгоряченные лица освежающему ветру. Сияла ночь, заливая лунным светом все окрест. Цю Чунь велел подать воды для умывания. Служанка принесла таз, полный воды с благоуханными лепестками орхидей. Молодые люди омылись. Тем временем девушки удалились во внутренние комнаты, где тоже омылись. После решили разойтись по двое. Цю Чунь, взяв Ван Шичуня за руку, подошел к студенту, сказав так:

— Вчера Хаохао призналась мне, что вы обладаете исключительным орудием мужской силы и что оное так горячо, что едва ли не дымится. Полагаю, что вы получили этот дар от какого-то человека высокого роста. Хотел бы просить вас посвятить нас в свои тайны. Обещаем секретов не разглашать.

Ван Шичунь заметил:

— Брат Фын! В прежние времена вы не отличались особой силой и отнюдь не были тем, кто не знает перерыва. Готов совершить жертвоприношение богам и просить вас осчастливить нас наставлением. Так мечтаю о нем, как если бы я умирал от жажды. Не стал бы просить, если бы не клятва о побратимстве, которую мы дали друг другу.

— Братья мои, — сказал им Юэшэн. — Когда вы так приветливо встретили и обласкали своего младшего брата, могу ли я не поделиться знанием? Ни к чему умолять меня, ибо разве я не ваш брат по союзу дружбы? — И с этими словами он торопливо достал из рукава маленький мешочек и отсыпал из него некую толику снадобья, а именно шесть зерен, которые разделил между приятелями. — Снадобье не надо растворять ни в воде, ни в вине. Едва положите на язык, тотчас почувствуете действие. На одну женщину надлежит тратить три катышка. С помощью этого снадобья можно и с десятком красавиц управиться, — сказал им студент.

— Поистине удивительное зелье, — сказали молодые люди, надеясь на необычайное действие трех зерен снадобья. — Ныне оно нам ох как кстати! — Сказав так, молодые люди склонились друг к другу и о чем-то тайно договорились. А о чем, вы, читатель, скоро узнаете.

Между тем Хаохао и Паньпань обменивались впечатлениями:

— Что-то наши молодые господа задумали!

— Ничего такого мы не задумали. Право, ничего. Мы просто говорили на нанкинском диалекте.

— Это на нанкинском диалекте вы договорились вздернуть нас на этой стене?

— Через четверть часа все сами узнаете, — сказал им студент.

Девушки поняли, что молодые люди и вправду о чем-то договорились. Но они молчали и лишь посмеивались.

У Ван Шичуня была певичка, которую он особо выделял, — Мю десятая.[36] В тот вечер у нее был гость, отправляющийся в дальнюю дорогу. Они пили весь день и вечер. Она перепила и не посмела присоединиться к компании. Мю десятая проводила гостя и одиноко сидела в комнате, освещенной слабым мерцанием серебряного светильника. Тем временем певичка Паньпань, вдохновленная вином, была во власти «весенних настроений». Она потащила Цю Чуня к себе в комнату. Служанка, держа светильник в руках, повела Ван Шичуня к Мю десятой. А студент отдал предпочтение Хаохао, и они тотчас разделили ложе.

Цю Чунь положил на язык три катышка снадобья, проглотил, разделся и, обняв свою подружку, возлег с ней. И тотчас его будто подхватил бешеный порыв ветра-страсти. «Выходит, зелье и вправду со смыслом», — подумал он, ибо его орудие мужской силы уже пылало, точно факел, и походило на пику, выточенную из цельного куска железа.

— Вы сегодня совсем другой, — заметила Паньпань. — Уже заиграли меня. И с чего это пылаете, точно костер? В прежние разы все было по-иному. Мне так славно с вами.

Сказав так, она подумала про себя: «Что-то эти трое замышляют. Недаром смеялись. Может, этот господин студент передал им снадобье весенних радостей?» Ведь Паньпань уже знала, каким искусством студент владеет. Так что она просто морочила голову бедняге Цю Чуню, полагая, что тот не догадывается о ее делишках. Ничего не ответил ей Цю Чунь, ибо был занят одной заботой — отдавшись пылу страсти, он готов был целиком выплеснуть свои чувства в едином порыве. Паньпань лежала на постели вниз лицом и была недвижна. Он повернул певичку к себе, обнял и стал наслаждаться ее роскошным телом, то приникая к ее плоти, то ощущая нежность грудей.

— Иди ко мне навстречу, — сказал он ей. — Я… — но он так и не успел сказать ей, что хотел, ибо все смешалось и сплелось в этом клубке тел.

Тем временем, придя к Мю десятой, Ван Шичунь увидел ее одиноко сидящей у светильника. Она поднялась навстречу гостю и приветствовала его. Он слегка приласкал ее, а потом незаметно проглотил свои пилюли, надеясь с их помощью дать ей полное ублаготворение. Они разделись и отправились за полог. Забрались в кровать. Мю легла на одеяло, вольно раскинувшись перед ним. Ее груди болтались, как две груши, и, точно пещера, зиял вход в нефритовый чертог. Не прошло и четверти часа, как снадобье возымело действие, и Ван Шичунь обрел то, чего так чаял, — его орудие мужской силы гордо возвысилось, напоминая железную соху, которая готова пройтись по невозделанному полю. Мю потрогала его и воскликнула в изумлении:

— Потомок заячьего племени! Отчего это нынче вы пылаете, как вязанка сухого хвороста? А уж как востро орудие! Точно лемех!

Эти слова вдохновили Ван Шичуня, он ринулся на нее и проник в лоно под самый корень. Он едва ли не урчал от удовольствия.

— Господин! Я вот-вот умру!

Увидев, сколь благодатное действие оказывает на него зелье, Ван Шичунь подумал: «И правда, дивным действием обладает снадобье. И чем более прилагаешь сил, тем лучше получается». Мю десятая была на грани блаженства. Она охала и ахала без перерыву. Сказала Ван Шичуню:

— В прошлые разы и одной стражи не могли протянуть, как говорится, «отводили солдат», а ныне до утра трудитесь, и никакой усталости. Да и то, чем вы теперь наделены столь щедро, вовсе не походит на обычное мужское орудие. Похоже, овладели тайным искусством даосов. Скажите, от кого вы переняли это искусство?

Вместо ответа Ван Шичунь снова ринулся на нее и проиграл с ней до четвертой стражи. И ничуть притом не устал. Он ликовал и был безмерно рад, но виду не показывал.

А что делали в сей миг другие любовники — студент и Хаохао? Да то же самое: окутанные облаком страсти, они излили «благодатные дожди».

Плоть Хаохао набухла, влага страсти медленно изливалась из нее. Она была безмерно ублаготворена своим любезником. Вот уже пробило четвертую стражу, а Юэшэн все не опускал свои палочки и колотил, колотил по барабану, шныряя янским жезлом в нее и из нее. Он ничего не говорил, а только нечленораздельно урчал. Давно уже небеса озарились светлой луной, давно уже веял свежий ветер, а над любовниками по-прежнему висело терпкое облако любви.

— Господин Фын, — сказала Хаохао. — Я нынче видела, как вы передали своим приятелям секрет янского орудия.

— Я им передал жаровню — коротать холодные осенние ночи, хотя это одно и то же.

— Наверное, и мастерство им передали? — заметила певичка.

— Сие заморское искусство я перенял от одного человека. С друзьями я связан узами побратимства, они просили меня сказать о тайных приемах. Их нельзя передавать, ибо так наказал мне наставник. Мог ли я нарушить клятву? Я сказал им лишь о самом малом.

— Господин владеет редким мастерством. Даже среди нашего заведения подобное — большая редкость. И то, что я встретилась с вами, говорит лишь, что меж нами старая связь судьбы. Покрепче охраняйте вашу тайну, не совершите промаха, ибо легко просочится слух о том, сколь удивительно и таинственно ваше искусство.

— Благоуханные речи ты говоришь и высоко рассуждаешь. Поистине ты человек, понимающий толк в любви, и потому давно запечатлелась в моем сердце.

Дорогой читатель! Увы, как часто это случается!

Встретились
и, трех слов не сказав друг другу,
в постель улеглись,
предавшись вселенскому блуду.

Скажу и другое: когда трое мужчин собираются в «Саду наслаждений» и занимаются одним делом, забавляясь то с одной, то с другой, говоря одной прельстительные слова и завлекая другую разными обещаниями, то это уже не любовь, а распутство и блуд. Так было и в нашей истории: в конце концов каждый начал хватать подружку другого, и скоро все шестеро сплелись в невообразимый клубок тел, что вовсе и не противоречило канонам «благочинного» поведения в «Саду наслаждений». И пока пелену небес не разорвал утренний луч, они не оставили объятий. Молодые люди разом поднялись, умылись, причесались и стали расходиться по домам. Только тут студент вспомнил, что ему давно пора домой. Он первым простился с друзьями и ушел. Потом ушел Ван Шичунь, а за ним и Цю Чунь. Красавицы разошлись по комнатам, и каждая предалась благодатному сну.

Тем временем студент воротился в усадьбу госпожи Лань. Увидев ее и сестер, сказал:

— Был связан по рукам и ногам узами побратимства, простите мне мои прегрешения.

Никто не был на него в обиде за долгое отсутствие, кроме Чжэньнян. Она промолчала, не приняв его извинений. Весь ее облик выражал страдание: брови-ивы насуплены, изящная головка опущена долу, смотрит в одну точку прекрасными, точно абрикосы, глазами, подавлена и беспрерывно вздыхает. Короче, и сердце и мысли ее были преисполнены печали. Долго пребывала она в великом сокрушении духа и удручении. Заметив это, студент даже вздрогнул, подумав: «Сестрица гневается на меня. Боюсь ее раздражения, да и как бы душу небесам не отдала». Вот какие мысли закрутились в его голове! Он не знал, что предпринять, чтобы сгладить ее досаду. Но тут в комнату вошел секретарь госпожи Лань и доложил:

— Господин Фын! Некий мелкий чиновник по имени Хуа просит принять его.

Здесь надобно напомнить, что этот Хуа, по прозванию Красавчик, был знакомцем мужа Чжэньнян, Фу Чжэньцина, с которым тот в прошлом году отправился по торговым делам. Они выехали из Балина и направились в земли Южного Чу, а потом в Гуандун и Гуанси с товаром — лекарственными травами. Они продали товар с большой для себя выгодой, ибо цены на лекарственное сырье были высокие. А потом, вдохновленные удачей, на вырученные деньги опять накупили товару, намереваясь продать его в своих местах. Загрузив лодку, отправились в Лоян по рекам и озерам. Но едва вышли на просторы озера Гуанху, на них напали разбойники, и они не только потеряли товар, но Фу Чжэньцин принял смерть от топора разбойника. Хуа, видя, как его труп сбрасывают в озеро, почел за лучшее нырнуть в воду, вверив судьбу рыбам и ракам. Разбойники сбросили в воду и поваренка, а сами подняли парус и уплыли. Время было теплое, и Хуа долго держался на воде, пока волны не прибили его к берегу. Прыгая в воду, он успел прихватить малую толику золота и теперь купил на него у рыбака платье. Не медля, он пошел в уездную управу, где подал жалобу на разбойников. К счастью, разбойников настигла справедливая кара. Он получил в тамошней управе опись того, что было захвачено разбойниками, и, поскольку не имел родственников и ему было трудно поддерживать свое существование на чужбине, он нанял лодку и вернулся домой. Повидав родителей, тотчас бросился к госпоже Лань, чтобы передать ей опись. Придя к ней, он отдал секретарю листки, и тот пошел к студенту доложить о деле. Студент быстро вышел к нему.

— Брат Хуа! Приветствую вас. Наслышан, что вы прибыли издалека.

Они поклонились друг другу, и, когда наконец сели, студент спросил его:

— Что за причина привела вас сюда? Не знаете ли, где сейчас муж моей старшей сестры?

В ответ тот залился слезами.

— В прошлом году в канун праздника Двойной девятки[37] мы плыли с ним по озеру. С того дня он пребывает на дне его. В тот год дважды возросли цены на лекарственное сырье. В намерении разбогатеть мы купили товару на три тысячи и более ланов, снарядили лодку и при попутном ветре поплыли на юг. Продали товар и были при большом барыше. К несчастью, на обратном пути нас постигла беда. Мне удалось выбраться на берег и подать в местной управе жалобу на разбойников. Разбойников изловили и имущество мне вернули. Вот опись, передаю ее вам с большим почтением. Взгляните. Здесь все, что было, кроме того, конечно, что безвозвратно погибло в воде.

— Вы спаслись чудом. Ничто не сравнимо с теми утратами, которые вы понесли.

Стоящая за ширмой Чжэньнян слышала рассказ Хуа. Безвременная и ужасная смерть мужа потрясла ее. Она преисполнилась печали и скорби. Вернулась к себе и не смогла сдержать горестных рыданий — жемчужины слез неудержимо потекли по щекам. Сестры побежали к матушке сказать о несчастье. Госпожа Лань долго была безутешна. Чжэньнян надела траур по усопшему мужу. Но про себя она думала о всем происшедшем по-иному: «Это не иначе как небесное провидение. Знак, сулящий мне, что я должна до старости жить с двоюродным братом».

Тем временем студент совершил подношение душе усопшего, для чего отправился в храм, где, записав на листке бумаги его имя, заказал поминальную службу на семь дней и ночей.

Студент продолжал жить в доме госпожи Лань. Всякий день он виделся с сестрами и чувствовал себя словно в цветнике. Он беспрестанно восхищался прелестями красавиц: как благоуханны и нежны они были! Как милы их губки, схожие с алыми вишнями, и как милы брови — листья ивы! Как женственны и изящны эти крохотные ножки — «золотые лотосы», мелькающие из-под юбок! Он дышал благоуханным ароматом их тел и восторгался легкостью походки и движений. Забегая вперед, здесь уместно заметить:

Благословенно место, где дань любви мы платим.
За пологом парчовым или в спальне расписной
мы обретаем дом, и даже
если есть у нас пристанище притом.

Всякий день студент приходил к тетке справиться о здоровье. Как-то он сказал ей:

— Не так давно Ван Шичунь с приятелями пригласили меня на пирушку. Неудобно не устроить ответного угощения. У меня появилась мысль пригласить их сюда, в расписную залу. Но не знаю, как уважаемая тетя на это посмотрит?

— На пир положено отвечать пиром — таков обычай пристойного поведения. Вы в моем доме хозяин. Какие могут быть у меня возражения!

Заручившись разрешением тетки, студент в тот же день написал приглашения, велел слуге сходить в управу, где служили приятели, и передать им приглашение. Наказал слуге также, чтобы тот непременно сходил в «Сад наслаждений» и пригласил его обитательниц.

К назначенному дню повар и поварята приготовили изобильное угощение. Всего было вдоволь — и мяса, и овощей, все было нарядно и разноцветно, благоуханные ароматы щекотали нос, а столовые приборы сияли чистотой. Слуги и служанки суетливо бегали по дому в ожидании гостей, делая последние приготовления. Гости не заставили себя ждать, и скоро у ворот раздался стук — это прибыли в паланкинах три красавицы из заведения «Сад наслаждений»: Фэн Хаохао, Фан Паньпань и Мю десятая. Студент с приветливой улыбкой встретил их. Певички хором ответили на приветствие:

— Много благодарим господина за выказанную ласку и гостеприимство. Не ведаем, чем сможем отблагодарить.

— Нашего скромного угощения еще не отведали, а уже благодарите!

Он позвал Гуйпин и велел ей отвести певичек на женскую половину. Там красавиц приветливо встретили Чжэньнян и остальные сестры. Увидев, сколь прекрасны девушки, Хаохао не сдержала вздоха восхищения и подумала про себя: «Красотой могут сравниться разве что с Чаньэ из Лунного дворца вечного холода!» Но вот взаимные приветствия закончились, и девушки расселись.

Читатель! От себя скажу так: эти девушки и вправду походили на небожительниц из свиты феи луны Чаньэ, что покинули лунный дворец и ненароком опустились на землю. Вот где к месту сказать:

Тут ветер веет благовоний.

Изяществом и прелестью лица

здесь каждая влечет сердца.

Гостьи откушали чаю, а потом поднялись, чтобы представиться уважаемой госпоже Лань. Пока они беседовали, у ворот спешились с коней Ван Шичунь и Цю Чунь. Студент вышел к воротам встретить их. Он церемонно встретил гостей, как и подобает хозяину.

Ван Шичунь и Цю Чунь сказали студенту:

— Глубокоуважаемый брат, приняли ваше любезное приглашение. Премного благодарим за любовь и приветливость вашу!

— Приглашение самое заурядное. Мы связаны узами побратимства, так о чем говорить? Счастлив видеть вас! Благодарен, что почтили благосклонным вниманием.

Выпили по чашке чаю.

— Просим передать наше приветствие госпоже Лань, — сказали гости.

— К сожалению, уважаемая тетя еще не исцелилась от болезни. Не может лицезреть вас и поговорить с вами.

— Пусть примет наши наилучшие пожелания. Не смеем беспокоить ее.

В тот миг прибыл паланкин с Юйин. Едва она вышла из паланкина, тотчас скользнула на женскую половину. Сестры были ей рады и повели к госпоже Лань, а потом все пошли смотреть на певичек. Те снова чинно расселись. Поговорили о погоде — или, как принято говорить, о «тепле и холодах». Услышав, как в большом зале зашумели и заиграли музыканты, красавицы-певички поднялись, намереваясь выйти к гостям. А тем временем в зале шли приготовления — накрывали на столы, прикидывали, как рассадить гостей. Решили каждого посадить со своей подружкой: Цю Чуня с Фан Паньпань, Ван Шичуня — с Мю десятой, а студента — с Фэн Хаохао во главе стола.

Едва гости расселись, секретарь госпожи Лань и слуги стали вносить закуски и разливать вино. Тут же внесли светильники и засветили перед каждым из гостей. Место, где пировали, отгородили от остального пространства парчовыми ширмами и занавесями с нитями из жемчужин. Вот в этой уютной и прелестной зале и собрались знаменитые своей красотой певички и их молодые поклонники. Уже зазвучала песня, и в лад ей согласно полилась мелодия свирели и губного органчика — шэна. Высоко и звучно лилась песня, и, кажется, остановили свое шествие облака и скрылась за тучами луна в восхищении перед исполнителями. Вино пошло по кругу. Гости веселились, шутили, и их голоса становились все громче.

Цю Чунь и Ван Шичунь достали листки бумаги с оттиснутыми на них разводами наподобие лучей заката, на них были написаны арии Ли Юя и Чжан Лижун[38] — знаменитые стихи о любви. Замечу, что назначение этих листков в том, чтобы понять, о чем говорят и поют актеры, ибо в каждой провинции свой диалект, не понятный жителю иных земель. И едва только актеры вступили в залу, чтобы дать небольшое представление, тотчас зазвучали кастаньеты из слоновой кости — им ответили золотые колокольчики, и барабанная дробь ознаменовала начало праздника. Звуки и ритмы взывали к веселью, а песни пели об изысканной любви.

Чжэньнян и сестры, а также и Юйин с Пань Жолань собрались за занавеской, наблюдая за гостями. За столом вино текло рекой, звучал смех вослед нескончаемым шуткам. Музыканты вдохновенно дули в свои свирели, трещали кастаньетами, струнные вторили им, и подхватывал мелодию органчик. Актеры представили сцену, где опьяневшей от вина и шума Чжан Лижун стало плохо. Она села, склонив голову на плечо Ли Юя, который утешал ее и пел о своей любви. Хаохао, смотревшая представление, рассмеялась:

— До чего чувствительный молодой человек! Поистине красавец, думающий только о своей возлюбленной.

Сестрам, стоявшим за занавеской, представление понравилось, и они замерли от восхищения. А между тем три певички за столом уже овладели сердцами своих обожателей. Молодые люди развеселились, и бокалы с вином пошли по кругу. Шум, визг, хохот. Вот Паньпань подняла бокал и радостно передала его Ван Шичуню. Тот встал, принял его и выпил. Вот уже Хаохао, высоко подняв нефритовый бокал, передала его Цю Чуню. Цю Чунь тоже принял его и выпил. Мю десятая поднялась и передала бокал студенту:

— Затрудняю вас, благоуханная моя! — сказал ей студент.

Мю десятая давно уже разглядела в студенте большого знатока «прогулок при луне». Одной рукой протягивая ему бокал, она коснулась его запястья другой.[39] При этом она тайно улыбнулась ему, поведав о своих заветных желаниях. Но ни для Чжэньнян, ни для остальных девушек, которые наблюдали за пирующими из-за занавески, этот знак телесного общения не остался незамеченным. В сердце каждой заползла ревность. Яонян не сдержалась:

— Старшая сестрица! А ты видела, как эта Мю приторговывает себе красавчика? Только что, подавая бокал старшему брату, она коснулась его запястья! А он-то какой бесстыдник! Истинный «похититель ароматов»!

— Да наш братец, похоже, сделан из снегов Великой зимы! Увидел женщину и уже тает.

Стоящие рядом с Чжэньнян Пань Жолань и Юйин только усмехнулись.

Любезный читатель! Замечу здесь от себя:

В то время, как любовь
крутил нефрит с благоуханным ароматом,
глядели из-за ширмы десять глаз,
следя ревниво за любезным братом.

Но скоро лицедейство и пение закончились. Гости стали расходиться. Со светильником в руках Фынлу провожал гостей. Цю Чунь и Ван Шичунь уже натягивали поводья. Хаохао и ее подруги садились в паланкины. Вот уже сказаны последние слова, вот уже слышен топот коней — гости отбыли.

Студент воротился в дом, вошел в жилые комнаты, где собрались сестры и их гостьи. Его встретило напряженное молчание. Не обратив на это внимание, он ушел к себе в библиотеку и лег спать.

На следующее утро, едва наложив румяна, девушки поспешили к госпоже Лань. Студент тоже пришел к ней справиться о здоровье. Он вежливо поклонился ей и спросил:

— Вчера вечером мои гости не потревожили ли сон и покой почтенной госпожи?

— Ничего не слыхала, — ответила та.

— Но, похоже, я затруднил сестриц, — заметил студент.

— Ничем вы нас не затруднили. Мы смотрели представление. Так что никого вы не обеспокоили, — промолвила Чжэньнян.

Едва проснувшись на следующее утро, Мю десятая предалась мыслям о том, как хорош собой студент и, видно по всему, отменный повеса. Эта певичка, хотя и была далеко не юной, все же была до того мягка и нежна кожей, что всякий, однажды разделив с ней ложе, уже не мог ни забыть ее, ни оставить. «И как удачно, — думала она, — что Ван Шичунь сегодня не придет. Надо как-нибудь дать знать господину Фыну, будто Ван Шичунь хочет уговориться с ним о встрече. А уж как я утешу свое сердце — избудет оно вечную печаль!» Задумано — решено, и, кликнув служанку Суйлю, она посвятила ее в свой замысел.

Прошло совсем немного времени, и Суйлю уже стучалась в ворота госпожи Лань. Увидев слугу студента Фынлу, она сказала ему:

— Любезный господин! Меня прислал господин Ван. У него дело к господину Фыну — хотел бы переговорить с ним.

Фынлу пошел в библиотеку и, встретив служанку Гуйпин, сказал ей, что пришла посыльная от господина Вана. Студент простился с госпожой Лань и вышел к воротам. Увидел Суйлю.

— Кто вы? — спросил он.

— Я служанка барышни Мю десятой. Барышня просит вас сегодня навестить ее.

Студент замер душой. Тотчас велел слуге принести ему зонт и пошел с Суйлю. Скоро путники достигли Парчового переулка, остановились возле заведения «Сад наслаждений». Тут он сказал своей провожатой:

— Суйлю, мне неудобно входить через центральные ворота. У вас есть какая-нибудь другая калитка? Ведь и Хаохао может меня увидеть.

— Есть, — и она провела его через другой вход. Через минуту они уже подошли к задней калитке и постучались в нее. Мю спросила, что за люди стучат у ворот. И, услыхав ответ, послала служанку отпереть их. Студент вошел в садик. Навстречу ему уже спешила Мю десятая, улыбающаяся и довольная.

— Душа вашей наложницы отлетела, — сказала она, — едва вчера увидела вас. Так хотела повидать вас, что не сдержалась и послала вам визитную карточку.

Молодые люди улыбнулись, обнялись и совершили друг перед другом церемонный поклон. Девочка-служанка подлила в курильницу благоуханное масло под названием «слюна дракона» и зажгла фитиль, потом открыла южное окно, и в комнате повеяло свежим ветром. Тут же она накрыла стол, расставила блюда с закусками и бокалы с вином. Молодые люди принялись пить вино. Лица их раскраснелись, в желудках появилась приятная теплота сытости. Мю все чаще останавливала на студенте взор, в котором горело желание отдаться ему. Студент уже пылал, точно костер. Он и раньше едва сдерживал свою плоть, а тут и вовсе был не в силах укротить ее. Они сплели объятия и двинулись к ложу. Он простер к ней руки и скрестил их на запястьях, коснулся сандалового рта и ощутил лицом, как на него сыплется пудра. Студент торопливо снял с нее плахту и тонкую, точно облако, нижнюю юбку. Певичка помогла ему скинуть платье. Подошла к кровати и опрокинулась навзничь. Подняла «золотые лотосы». Студент поиграл с ней, а потом воздел свой жезл и вошел за нефритовые врата. Мю была вся в ожидании, а он работал своим пестом, точно рушил рис в ступке. Когда он почувствовал, что лоно увлажнилось, он стал играть с «черепашьей головкой», то буравя ее плоть, то будто протыкая пикой. Мю была ублаготворена.

— Что за славное у вас орудие, господин Фын! Ничто не может сравниться с ним. И как оное твердо! Может и колоть, и само по себе двигаться. Право, душа моя рассеялась, и вот уже нет меня на бренной земле.

— Маленькая благоуханная врунья! Ты ведь в квартале Пинкан — первая из первейших. Благоуханные прелести твоих телес способны воодушевить всякого.

Мю достигла полного ублаготворения. В сердце ее царило ликование, не менее, чем он, она радовалась его плоти. И, получив все, чего желала, она сказала студенту:

— Господин Фын! Много бывало у меня постояльцев, но такого, как вы, — владеющего волшебным мастерством, не было. Вы умеете шевелить своим орудием, когда сами недвижны, вы один такой на белом свете. Потому трудно с вами расстаться, хотела бы всегда быть при вас. И если есть у вас свой дом, то хотела бы рядом во флигеле прилепиться к вам и служить, как говорится, с «совком и метелкой».

— Благоуханная моя! — ответил ей студент. — Дивное то чувство, когда я прижимаюсь к твоему роскошному телу и приникаю к губам, — ни с чем не сравнимо. Трудно это объяснить и описать словами. Если красавица хочет следовать за мной, то не противлюсь ее желанию. Одного опасаюсь: как сможешь одна охранять ложе за пологом, когда я за один раз могу управиться с десятью красавицами, ибо не ведаю усталости? Но сегодня мы так счастливо встретились, так удачно узнали друг друга до предела возможного.

Вот уже наступила четвертая стража. Студент до того заиграл Мю, что та телом словно бы размякла: руки и ноги ее ослабели, а тем временем студент своей плотью испил содержимое ее лона, не позволив и малой толике упасть на простыни. Он будто приклеился к ней. Но вот уже светлело на горизонте, и лучи солнца позолотили окна. А они все еще лежали в постели — так жаждали соединения, что не в силах были оторваться друг от друга. Не разнять их и не оторвать, точно склеены смолой.

Вошла служанка разбудить их, опасаясь, как бы не пришел господин Ван. Она попросила Мю подняться с резного изголовья и одеться. Но Мю была не в силах расстаться со студентом. Она подумала: «Оттого мне печально, что не знаю, когда еще окажусь, как говорится, на его мужской террасе».

Скажу здесь, любезный читатель, так:

Когда тысячное войско
приходит в движение разом,
одному генералу едва ль удержать его,
ибо здесь нужен вовсе не разум.

Мю десятая простилась со студентом и предалась печали, можно сказать, места себе не находила, так чаяла быть вечно со студентом.

Юэшэн воротился в дом госпожи Лань в полном ублаготворении. Но едва он вошел, к нему подбежал слуга и сообщил, что госпожа Лань вот-вот оставит белый свет. Вошла Гуйпин и передала, что госпожа Лань хочет поговорить со студентом. Студент без отлагательств пошел в спальню к тетке. Дочери, Юйин и Пань Жолань собрались вокруг ее постели. Лица были в слезах. Юэшэн приблизился к больной, наклонился к ней и тихонько позвал:

— Тетушка! Тетушка!

Но госпожа Лань была уже в полусознании. Наконец она пришла в себя. Ей показалось, что вокруг темно, и она попросила принести светильники. Видя, что сознание ее прояснилось, студент обратился к ней:

— Тетушка! Ваш племянник вернулся служить вам.

— Скоро покину вас, «уйду на запад». Вовремя пришел проститься со мной. Все большие и малые дела дома препоручаю тебе. А после моей смерти устройте брачные дела младших дочерей. Вы сами еще не женаты. Не бегите от брачных уз. Я и ваш отец — из одного рода, но у дочерей другая фамилия, и они могут выйти за вас замуж. Женитесь на любой из них. Заключите союз ныне же, утром или вечером. Поднесите моей душе жертвы — сожгите бумажные деньги, и я, спокойно закрыв глаза, удалюсь к Желтому источнику. — Затем она обратилась к дочерям: — Едва минет сто дней траура, вы, оставшиеся сиротами, выходите тотчас замуж. И слушайтесь во всем старшего брата. Иссякает нить моей жизни — не смогу более быть при вас и видеть вас замужними.

Выслушав последние распоряжения госпожи Лань, все преисполнились глубокой скорби. Юэшэн еще сказал несколько утешительных слов, но госпожа Лань уже отошла. Все в голос зарыдали. В великой скорби он положил руку ей на лицо — оно было точно лед.

Студент вышел из спальни госпожи Лань, чтобы отдать распоряжения по поводу похорон. Он приказал слуге Фынлу и секретарю купить гроб и привезти его в усадьбу. Со всем тщанием совершили положение тела в гроб, и скоро дом огласился рыданиями. На воротах усадьбы были вывешены скорбные полосы, домашние надели траурное платье и с горестными вздохами совершали моление пред поминальной табличкой, они рыдали и стенали. Выразить соболезнование семье усопшей пришли Ван Шичунь, Цю Чунь и певички. Они прибывали в паланкинах и, войдя во внутренние комнаты, преклоняли колени пред алтарем. Студент стоял подле алтаря и с поклоном благодарил их. Потом, выйдя в залу, прибывшие рассеялись, и Ван Шичунь сказал:

— Ныне нет с нами госпожи Лань, но, к счастью, ее племянник здесь. Он член этой семьи, и не иначе как само небо прислало его в этот дом. Вижу в том знак судьбы. Скажите, — обратился он к студенту, — как у госпожи Лань было со здоровьем? Она болела?

— Она была совершенно здорова. Только вот в четвертую луну неожиданно занемогла. Слегла и более не встала. Как хорошо, что мои побратимы пришли выразить мне соболезнование. Я так растроган вашим поступком!

Тем временем Фынлу принес чаю. Гости выпили по пике чаю, поднялись и стали прощаться. Студент проводил их до ворот, те сели на коней и отбыли. На другой день настоятель храма Лунхуасы прибыл выразить словесное соболезнование. Расстелили циновки, расставили утварь и совершили обряд подношения еды и питья бесприютным душам. Наставник клал поклоны, и, похоже, где-то гремел гром. Он совершил моление к владыкам темного мира, прося отвратить от усопшей беды и моля о вознесении на небеса. Он провел целый день в молениях. Потом разбрасывал на алтаре цветы. Служба длилась семь дней и ночей. Бянь Юйин, выразив соболезнование сестрам, более в доме не появлялась.

Когда настал день поминок, певички — Мю десятая, Фын Хаохао и Фан Паньпань — велели носильщикам нести подношения для жертвенной церемонии, а сами, прибыв вослед ему, преклонили колени перед поминальным столиком. Цю Чунь и Ван Шичунь совершили возлияние жертвенного вина и велели святому даосу осветить огнем дом и прочесть молитвы. Трижды мужчины и женщины огласили жалобными воплями жертвенное помещение, воскурили благовония и в обилии сожгли бумажные деньги. Чжэньнян и сестры вышли благодарить их за визит. Сестры совершили перед гостями обычное приветствие и расселись. Гуйпин обнесла всех чаем.

— Не предавайтесь глубокой скорби, — обратилась к сестрам Мю десятая. — Ваша матушка была немолода годами, да и не такого уж прочного здоровья. Судьба распорядилась так, что она ушла в свое «странствие на запад». Самое тяжкое, что вы остались без опоры. Как вы намерены жить дальше?

— Мы теперь сироты горемычные. Дом наш остался без хозяина. К счастью, наш старший брат с нами, — ответила Чжэньнян.

— Попросите старшего брата уладить все дела, — подсказала Мю сестрам, — а после он может вернуться в Гуанлин.

— Рассчитываем только на его помощь, — молвила Чжэньнян.

Тут внесли вино, расставили закуску. Ван Шичунь занял место, кое обычно принадлежит гостю. Сестры расселись, во главе стола сел Юэшэн. Его слуга и секретарь госпожи Лань обнесли гостей чаем. Разговор за столом был полон скорби. Добрым словом помянули усопшую.

На том поминки кончились. Ван Шичунь и Цю Чунь простились, сели на коней и отбыли. Певички тоже сели в паланкины. Студент проводил их и вернулся к себе. Он нашел сестер в зале: лица в слезах, глаза полны скорби. Юэшэн был удручен и душевно истерзан. Сколько забот разом свалилось на него! Чтобы облегчить страдания сестер, ласковым и добрым словом он утешал их, как мог. А едва те удалились в свои комнаты, за каждым пологом послышались стоны и рыдания. Так говорят в подобных случаях:

За пологом — будто стон обезьян,
печалью объят старый дом.


## Глава VIII. В изукрашенных покоях заключен счастливый союз, а за парчовым пологом расписной опочивальни. Цветы обретают неистовую страсть студента

Время летит быстро — точно стрела в полете, а дни и луны сменяют друг друга так споро, будто их гонит ветер. Вот уже наступили седьмые седьмины. Дочери бдели подле тела усопшей, и, лишь когда они миновали, гроб захоронили. Согласно обычаю, в доме, где есть усопший, не закрывают ни дверей, ни ворот, дабы не препятствовать душе проститься с родными. Сто дней семья пребывала в трауре. И только по истечении его Юэшэн сменил пеньковое платье на обычное.

Юэшэн принял на себя дела дома. Он решил в сопровождении секретаря госпожи Лань объехать арендаторов и собрать арендную плату. Видя, как студент деловит и сноровист, Чжэньнян преисполнилась к нему еще большей любовью. Она пожелала исполнить последнюю волю матери и выйти за него замуж. И однажды велела Гуйпин принести свадебные узорные свечи, котел и все поставить на стол. Сестры и Пань Жолань не поняли смысла происходящего. И тогда она сказала им:

— Дорогие сестры! Я среди вас старшая, а во всех делах вне дома главенствует Силан. Перед кончиной матушка пожелала, чтобы взял он нас под свое крыло. Иными словами, надлежит нам, одиноким уточкам, жить в одной спальне возле одного петушка. До сего дня Силан обретался во флигеле за внутренними воротами. Флигель расположен перед главным входом в усадьбу, сообщение неудобное. Как можем мы всякое время лицезреть друг друга, если мы заперты во внутренних покоях, а он обретается за пределами жилой половины дома? Лишь мельком и украдкой! Пойдут толки, кои лягут темным пятном на нашей репутации. Потому считаю за лучшее, вознеся моление божествам и дождавшись счастливого дня, заключить брачный союз. Составим соглашение четырех сторон, и каждая станет Силану супругой. Так мы избежим соперничества и, как принято говорить, «свары и толкотни на дороге». В браке будем мы равны, не будет у нас ни старших, ни младших, а чтобы никто не сказал за спиной другого дурного слова и не усмотрел в неосторожно оброненной фразе неверного смысла, каждое слово нашего соглашения обретет силу закона для всех.

Обрадованные сестры грохнулись оземь. И тогда Чжэньнян первая произнесла слова клятвы:

— Я, урожденная Лань по имени Чжэньнян, обращаюсь к верховным божествам на земле и небесах. После того как ушла из жизни матушка, мы, четыре сестры, остались без опоры. Я среди них старшая, разум и сердце остальных моих сестер — Юй, Пань Жолань, хотя и не нашего роду, нам как родная, младшая из нас — Яо, еще совсем юна, только-только пришла ей пора закалывать шпильки. Желаем заключить брачный союз и служить сообща у достославного супруга. Просим даровать нам дух единения, дабы стали мы едины плотью и сердцем. Каждая пусть чтит порядок и закон, принятый меж нас, и так мы избежим ревности, соперничества и злого навета. Со всем добросердечием уповаем пойти по супружеской стезе — служить с полотенцем и гребнем. А если кто скажет слово супротив, пусть боги покарают его и возьмут даже жизнь, ибо не должно быть меж нами розни. Берем на себя бремя клятвы быть верными нашему союзу. В знак согласия со сказанным пусть каждая из сестер возьмет со стола по свече.

И вослед ее словам каждая из сестер протянула руку и убрала со стола свечу. Первой это сделала Чжэньнян, потом — Юйнян, за ней — Жолань, последней была Яонян. Так между сестрами был заключен союз и установлен чин и порядок.

— Клятва, принятая нами, означает, что отныне мы связаны узами побратимства. Пусть среди нас царит терпимость. Пусть каждая внимает слову другой.

— Увы, вряд ли каждая из нас сумеет служить у постели! — воскликнула Яонян. Но сестры лишь усмехнулись ее реплике.

Собрав арендную плату, студент воротился в усадьбу. Едва спешился, навстречу ему вышла Чжэньнян.

— Братец притомился с дороги, — этими словами она участливо встретила его.

Тотчас позвала Гуйпин и велела принести чаю. Прослышав о его приезде, сестры вышли приветствовать Юэшэна. Чинно расселись.

— Сестрицы, — сказал им студент, — вы вышли встретить меня по обряду, как дорогого гостя. А я даже половины ваших дел не исполнил. Собрался было уехать домой, но как оставить вас?

Тут Чжэньнян поднялась и, выступив вперед, сказала:

— До вашего приезда матушка несла большой убыток в делах. Она всегда мечтала, чтобы вы взяли на себя заботу о доме. Хотели бы поговорить с вами о ее последней воле.

— Поистине сестрицы питают ко мне безграничную любовь, глубину их чувств можно уподобить разве что морю. Покойная тетя доверила вас моему попечению. Но скажу одно: если вы не последуете ее воле или не будет меж вас согласия, тотчас покину усадьбу и вернусь домой, а вскорости и женюсь. Ибо что проку здесь засиживаться! Ведь впустую уйдут не только луны, но и годы! — так пригрозил он в случае неисполнения воли покойной.

Сестры не могли сдержать волнения.

— Хотели бы, чтобы старший брат прошел в спальню, ибо намерены поднести ему некую казенную бумагу, — поспешно попросили они его.

— Вижу в ваших словах проявление привязанности ко мне, — так ответил он, пообещав прийти на женскую половину дома. «Как они единодушны в намерениях и, похоже, избыли печали. А как милы — точно жемчужины с излучины реки или крапчатые яшмы с берегов Сяо и Сян. И могу ли я отдать их в чужие руки?» — подумал он.

Тем временем сестры поспешили в узорную залу. Здесь каждая взяла лист бумаги, напитала кисть тушью, готовясь составить брачный договор.

— Я пишу первую фразу, — сказала Чжэньнян, — а вы подписываете, каждая по строке.

Чжэньнян, Юйнян и Жолань так выразили свою волю:

В день седьмой седьмой луны
пусть прольются над кроватью
благодатные дожди.
Там, где мост Голубой
через реку дугой,
в этот радостный день
всех нас жди.

Яонян же завершила его прозою: «Ничего не желаю иного, кроме как супругой стать красавца такого».

Сестры спрятали договор в шкатулку и велели Гуйпин отнести ее студенту в библиотеку. Получив шкатулку, студент раскрыл ее и обнаружил лист, прилежно и недавно исписанный. Покрутил его так и сяк, потом прочел. И только тут до него дошло, о чем он. Был пятый день седьмой луны. До седьмого дня оставался всего лишь день. Он еще раз перечел послание и понял, что седьмого дня его ждет нежное свидание с Чжэньнян. Послание доставило ему ни с чем не сравнимую радость, и каждая его фраза музыкой отзывалась в ушах. И тогда он решил ответить им в той же манере:

Клятва верности,
данная пред горами и водами,
вызывает доверие.
Лишь когда я ступлю на стезю,
что к небесной террасе ведет,
в злую судьбу потеряю неверие.
Клянусь стать опорой вам всем
до окончания лет. В ином разе
пусть смертью меня покарают боги —
вот мой ответ.

Он велел Гуйпин положить письмо в шкатулку и отнести сестрам. Те, ознакомившись с посланием студента, были премного ублаготворены. Осуществление задуманного отложили до седьмого дня седьмой луны.

И едва только на небе обозначился месяц — предвестник встречи Пастуха и Ткачихи на Млечном броде, девушки совершили моление божествам, прося дать им намеком знание судьбы. Для этого они вынесли во двор тыквы и разнообразные фрукты, расставив их в определенной последовательности. В доме царило радостное оживление. Чжэньнян надела свое лучшее платье. В богатом наряде ее красота стала еще пленительней и роскошней. Короче, она блистала прелестью Сиши, самой знаменитой красавицы древности! Да и остальные сестры были очаровательны:

Будто тучи — эти косы,
и инеем белым
лежат на висках завитки.
Будто на ивы легли тяжелые росы,
так изогнуты брови
и так изящно тонки.
Или, может, месяц юный
задержался на крыльце?
И оставил контур лунный
на бровях и на лице?

Скажу одно: человек, чувствительный к нежной красоте, не пожелал бы слов, описывая красавиц, и сказал бы так:

Лица девушек таили нежную прелесть
едва расцветших бутонов персика,
и гибкие талии, окутанные тонкими шелками,
напоминали ивы, склоненные над водою.
Сколь очаровательны были их крохотные ножки,
обтянутые шелком тонких носок
с вышивкой в виде вишен и слив
и, увы, спеленутые шуршащей
парчовой юбки тугою волною.

Студент дрогнул — сердцу не сдержать порыв! Увы! Обряд благочиния и пристойности обязывал его ждать. Но едва на землю опустилась ночная мгла, студент облачился в наряд жениха и стал просто бесподобен.

Жених и невеста сели друг против друга. В неровном свете узорных свадебных свечей они казались небесными женихом и невестой! Да что тут говорить — это и вправду была красивейшая пара во всей Поднебесной! Оба чаяли одного — поскорее оказаться за пологом среди одеял и простыней. Жених и невеста пригубили брачную чашу.

— Откушайте из чаши, которую подношу вам, — сказала Чжэньнян.

Он выпил ее до дна. Хмель возбудил его, чувства взыграли.

И вот как сказал бы здесь человек с тонкой душой: «В сей миг Пастух уже ступил на мост, построенный сороками, а Ткачиха отправилась за спальный полог, изукрашенный рисунком в виде мандаринских уточек-неразлучниц». Но даже он был бы не в состоянии описать их любовь. Потому умолчим о ласках, кои они дарили друг другу, ибо здесь уместны одни лишь восклицания!

Тем временем сестры собрались в узорной спальне и завели разговор.

— Сестрица-то теперь в любовном хмеле. Наверное, удалилась в страну упоения и уже не принадлежит земному миру, — так сказала Юйнян.

— То, чем они за пологом занимаются, нам не ведомо. Не понимаю, какое удовольствие в супружеских делах? — заметила Жолань.

Юйнян улыбнулась:

— Спустись с горы, где ты ныне обретаешься, в долину и расспроси прохожих. Может, и поймешь что к чему.

— Дождемся завтрашнего дня. Когда старшая сестрица выйдет из спальни, спросим у нее, — решила спор Яонян.

Так говорили они, страшась того дня, когда наступит их черед. За разговорами минула стража. Сестры разделись и легли спать, но в головке каждой вертелся один вопрос: в чем суть супружеских дел, коими заняты Чжэньнян и Юэшэн? Их души и тела пылали страстью, словно вязанки сухого хвороста. И девственные, нефриту подобные лона уже засочились влагой любви.

А между тем жених и невеста наслаждались супружескими радостями. Она заглатывала его плоть, исполненную грубой силы, а он радовался нежной податливости ее натуры. Они не боялись показаться друг другу пошлыми и заслужить порицание. То была радость самой природы. И когда клепсидра отмерила четвертую стражу, Чжэньнян дошла до грани упоения. Ей казалось, что душа вот-вот покинет ее и она навеки расстанется с жизнью. И тогда студент обнял ее, и они заснули благодатным сном.

На следующее утро, едва поднявшись, сестры велели Гуйпин отнести новобрачным завтрак. Те уже встали и были заняты туалетом у зеркала. Когда они наконец вышли в залу, то сели рядом — не могли расстаться друг с другом хотя бы на минуту. Скажем сразу, с самой ночи весь день они были вместе: лежали ли на изголовье, смешивая аромат киновари с благоуханием коричневого дерева, или сидели за столом.

Между тем день начал сереть, и студент вышел из ворот. В комнату Чжэньнян всем скопом пришли сестры. Первой взяла слово Юйнян:

— Сестрица! Раньше ты нам не ставила препон. Но не напрасно ли третьего дня мы заключили союз и поклялись в верности до гроба? Ты, нежась в постели, согрета любовью и тебя не печалит, что другие тем временем не могут глаз сомкнуть. Неужели так ненасытна и жадна до любовных утех, что забыла о слове, которое мы дали друг другу?

— Сестричка-невеста! — включилась в разговор Яонян. — Как говорится, ты пристроила гнездышко под стреху. Не обращай внимания на других.

— Разве старшая сестрица собирается наслаждаться красотой своего мужа в одиночку? — заметила Пань Жолань.

И тогда Чжэньнян успокоила их:

— Когда сегодня он вернется, будем сообща служить ему у ложа. Договоритесь о порядке меж собой сами. Сделаем, как он пожелает, я же вовсе не хочу, чтобы вы остались не у дел.

Сестры с нетерпением ждали захода солнца. Чжэньнян вернулась в спальню. Подумала: «Каждую из сестер я должна ввести в чертог любви. Но лучше не говорить мужу об этом прямо. Попробую сказать ему это при посредстве стихов». И, взяв кисть, она вывела такие строки:

Как дивен сад. Задумчиво просты
душистые бутоны в зелени листвы.
И каждый куст готов к стене припасть,
и каждому кусту стена не даст упасть.
Так разве деревце о трех ветвях
должно в чужих садах благоухать?

Она перечитала стихи и спрятала их в туалетный ящичек при зеркале.

А тем временем студент, выйдя из усадьбы, прямиком шел в квартал Пинкан — к Мю десятой. Он постучал в тайную калитку, которую вскоре ему открыли. Войдя на жилую половину дома, прикрыл за собой двери и поднялся на второй этаж, где была спальня певички. Он распахнул парчовый полог. Мю увидела его и в сердцах выругалась:

— Распутник! После ночи, проведенной с вами, мои мысли только о вас. Занемогла, ожидая вас. Как мне плохо — вот-вот уйду к Девяти истокам![40] Если бы вы сегодня не пришли, наверняка не застали бы уже в живых. Идите ко мне быстрее, развейте печаль, вдохните в вашу рабу жизнь!

Видя, как она слаба, студент сдержал себя. Но Мю, точно голодная тигрица, уже тащила его на кровать. В тот миг она была похожа на неуспокоенного духа, который встретил на дороге зазевавшегося прохожего. В конце концов, перестав тянуть его за платье, певичка распростерлась перед ним совершенно обнаженная. Будучи не в силах сопротивляться ее натиску, студент снял платье и забрался в постель. Мю бросилась в его объятия — так отягощенный долгой болезнью надеется получить облегчение от хорошего лекарства.

Она высоко подняла «золотые лотосы» и, приподняв ягодицы, обнажила перед ним лоно. Студент взял свой жезл и потихоньку прошелся по цветастому лугу. Мю пододвинулась к нему ближе. Она блаженствовала. Глаза сияли, брови — вразлет. Ее голос звучал музыкой страсти. Студент задержал в себе дыхание, и уд начал возрастать. Он то вынимал его, то погружал в нее, а Мю подносила ему себя и дарила плоть. Она покрылась потом, который капельками стекал с лица. И снаружи и изнутри она была точно в глубокой росе. Он же походил на пьющего воду дракона или на дракона, купающегося в утренней росе. Ее лоно раскрылось, давая ему полную свободу действий. И сколько раз он опускался в нее и сколько раз она подносила ему себя, сказать невозможно. В конце концов, исчерпав чувства и силы, они оставили свои забавы. Обнявшись, проспали до света.

Лишь когда побелело на востоке, Мю поднялась. С трудом подобрала волосы в узел, густо навела брови тушью и напудрилась. Хотя угроза болезни миновала, певичка была еще слаба. Студент поднялся, умылся и собрался уходить. Но Мю не захотела с ним расставаться. Она кокетничала, говорила ему ласковые слова, была с ним мила и тепла беспредельно. Студент посадил ее на колени и стал убеждать, что им пора прощаться. Но Мю опять воспламенилась. Она стащила с себя юбку, расстегнула кофту и пронзила себя его плотью. Вихляя бедрами и сжимая ягодицы, она принялась раскачиваться. Потом прильнула к нему, замерев душой и телом, не понимая толком, откуда нисходит на нее эта благодать весенней неги. Студенту понравилась ее порывистость, и он принялся забавляться с ней любовными утехами. Лишь когда было далеко за полдень, «отвел войска» — оставил занятие. Любовники оделись. Мю была в великом ублаготворении.

— Господин Фын! Как хорошо, что вы поняли мои чувства и ответили на них. Вы словно великий ветреник Поднебесной — поэт Ду My,[41] посетили свою возлюбленную. Мечтаю об одном — возьмите меня с собой, когда поедете домой. То будет для меня великим благодеянием!

Студент был тронут:

— Хотел бы последовать твоему желанию, ибо предан тебе всем сердцем. Однако опасаюсь, что не встречу согласия в семье. Подожди до послезавтра, тогда увидимся и поговорим. Здесь каждый должен подумать, как это дело исполнить с толком.

Мю ликовала, ибо крепко повязала ее эта любовь. Ее намерение быть со студентом было неколебимо, точно скала. Только тут, после ухода этого повесы и ветреника, она осознала, что вполне исцелилась от болезни. Однако никому ни словом, ни настроением она не выдала своего восторга.

Едва студент появился в воротах усадьбы, к нему навстречу бросилась Чжэньнян. Велела Гуйпин принести чаю. Обратив к нему приветливое лицо, с улыбкой сказала:

— Похоже, провели ночь с Хаохао. Или делили ложе с Мю десятой? А может, Паньпань сподобилась вашей любви? Каждая из них имеет на вас виды, а вы не умеете отказать им.

Опасаясь ревности жены, студент решил все твердо отрицать. В конце концов сказал:

— Эти певички — девицы высоких чувств и редких достоинств. И не за деньги, а только за любовь готовы служить мне. В их среде подобных немного. Скажу одно — в певички идут те, кои не могут пропитать себя и семью, «когда очаг остыл и холодна зола». Среди всех сословий именно проститутки менее всего зарятся на деньги. А уж как чувственны! Как милы в любви! Прямо-таки утопают в потоке переживаемых мгновений. Мяонян была первая из первых среди обитательниц квартала Пинкан. А разве не отдала она мне свое сердце? Разве не вверила все свое состояние? Думаю, что в Поднебесной не найдется другой подобной яшмы.

— Как точно господин выразил свою мысль! — заметила Чжэньнян и, не сказав более ни слова, вышла из комнаты.

Студент остался в спальне один. Огляделся. И тут заметил на ящичке у зеркала небольшой лист бумаги, исписанный изнутри. Он развернул его. Это были стихи Чжэньнян. Студент был достаточно догадлив, чтобы понять смысл фразы: «Так разве деревце о трех ветвях должно в чужих садах благоухать?» Он был премного доволен, ибо понял, что его мудрая жена не позволит выдать сестер в другие семьи.

«Ах! Насладимся вместе радостями любви! — подумал он про себя. — Как сестрички хороши! Я не в силах с ними расстаться. Разделить с ними ложе — мое давнее упование». И, сказав себе так, он преисполнился самых радужных надежд. Тут как раз в комнату вернулась Чжэньнян.

— Вижу, моя супруга не забыла о своем давнем намерении жить с сестрами под одной крышей. Я остаюсь дома. Никуда не иду!

— Сударь! Вы так любвеобильны! И все из-за того, что никогда не допускаете, чтобы «истечь благодатным дождем». Вам легко купить улыбки певичек, кои падки до мужских ласк. Поистине это о вас сказано: «Морочит голову цветам, а ложе делит с ивами». Могу ли я воспрепятствовать вашему бездумному поведению? Плывите в потоке страстей! — так сказала ему Чжэньнян с великой досадой.

Студент подошел к ней и обнял. Дотронулся губами до благоуханной щеки. Потом его губы нашли ее губы, схожие с вишнями, и в тот же миг он возжелал ее душой и телом.

Супруги сняли платье и возлегли. Их охватила волна желания, иными словами, «набежали тучи, готовые пролиться теплым дождем». Скрутив ее всеми своими мышцами и жилами, он поднял палочки — принялся бить по барабану, сзывая солдат на ратный подвиг. Зажатая в объятиях мужа, Чжэньнян дрожала, зуб на зуб не попадал. Он тискал ее с такой страстью, так был упоен своим занятием, что стал ей едва ли не в тягость. Силы Чжэньнян иссякли, и она, опершись на комель этого нефритового дерева, заснула в его объятиях. Клепсидра отсчитала несколько страж, и супруги пробудились. Немного отдохнув и приободрившись, Чжэньнян завела со студентом такой разговор:

— Ваш слуга — парень не из достойных, и надлежит наказать его.

— А что он такое совершил и в чем преступил? — испуганно спросил студент.

— Спознался с Гуйпин, отчего она понесла и уже на втором месяце. Всякий хозяин на моем месте сделал бы одно — поженил их. Как вы на это посмотрите? Так мы скроем его проступок. Однако не знаю, согласятся ли чиновники из управы?

— Этот Фынлу теперь как член семьи. С малых лет он был на моих глазах, а ныне стал совсем взрослым. Он сообразителен и из всего умеет извлечь выгоду. Конечно, лучше всего их поженить. Как могу я быть против такого разумного предложения? Когда госпожа ублажает своих слуг, пусть ублажит и их хозяина, ибо я питаю к тебе отнюдь не мелкие чувства.

— Что мой господин хочет этим сказать? Наш дом — первый в округе, сундуки полны золота и серебра, добрых земель на тысячи цинов, слуг и служанок — орава не в один десяток. Все это принадлежит вам. Я, ваша наложница, тоже принадлежу вам. Так чего же хозяину не хватает?

— А какое тебе дело до мотылька — охотника до сладкого меда, который кружит над пахучими травами? Не можешь же ты приказать чужому носу, чтобы он не дышал? Ты же распоряжаешься ароматами, иными словами, хотел бы на крючок поймать рыбок в водоеме.

— Ах, вот вы о чем! — воскликнула Чжэньнян. — Все о том же. Как говорится, «не успел забраться на дамбу, а уже приглядывается к землям Шу». Но меж сестер я — главная, думаю, что не сумеете вы их заполучить! Ваша раба стеной и рвом обведет жилые покои, а город, окруженный военным рвом, взять нелегко. Так что все ваши упования — пустое времяпрепровождение. Лишь зря терзаете сердце. Похоже, сестры сами не хотят выходить замуж за распутника. Потому это невозможно. Невозможно допустить, чтобы они вышли за вас замуж!

— Я лишь следую воле твоей матушки. Суть его в том, чтобы все четыре сестры жили бы под одним кровом, дабы не рассеялась семья, как говорится, «кто ушел на запад, а кто попал на восток». Ты же идешь против матушкиной воли, значит, ослушница и непочтительна к ее памяти.

— Опять слышу безумные речи отпрыска заячьего племени! Я предана вам всем сердцем, но сестры вовсе не хотят броситься к вам в объятия. Чего им ждать от этого брака, кроме вашей бесстыдной похоти?

— Если ты согласишься, я найду способ убедить их, — рассмеялся Юэшэн. — Они сами придут ко мне.

— Опять дурачите меня. Зачем искать какой-то способ, если я почти дала согласие! Каким это способом вы заставите их прийти к вам? Если они сами придут, то все равно я должна разрешить сие деяние, если они сами не придут, то вы прибегните к какому-то запретному средству! Тогда вообще зачем этот разговор? Он бессмыслен.

— Если согласна мне помочь, то подарю тебе нечто очень драгоценное — золотую пилюлю из киновари. Положишь в лоно и будешь испытывать редкое блаженство. И даже если окажется, что я, человек, с которым ты делишь ложе, в данный момент не с тобой, все равно всякую ночь будешь испытывать полное ублаготворение, как если бы мое второе я пребывало в тебе, даруя плотскую радость.

— Опять обманываете меня. Не верю, что есть такое средство.

— Если не веришь, давай сейчас же испробуем.

Студент встал и накинул платье. Потом взял шкатулку, обтянутую кожей, — когда-то она принадлежала Мяонян, — и достал из нее киноварную пилюлю. Велел Чжэньнян развести ноги и запихнул пилюлю в ее бездонное лоно. Скоро пилюля возымела действие: Чжэньнян размякла, лоно ее раскрылось, и ей казалось, что внутри нее орудует добрый посох.

— Ай-яй-яй! Что со мной? Как называется ваше средство?

— Это действие драгоценного снадобья. Изготовляется только в Мяньцзяньго — Бирманском царстве. И нет ему подобных в мире, именуется «Рассеивание души». Стоит многие тысячи. Не всякая женщина может себе это позволить.

— Сейчас это лекарство во мне внутри. Но как эту пилюлю вытащить?

— Ею можно пользоваться долго, целый год она не теряет свойств: во всякое время, как того захочешь, опусти в лоно и получишь редкое удовольствие.

Под действием снадобья Чжэньнян еще больше возжаждала любви. Она чувствовала полную расслабленность и была не в силах противиться этому чувству. В порыве страсти она воскликнула:

— Ты просто не хочешь меня, распутник. Как мне ее вытащить?

— Сожми ягодицы, и зелье выскочит.

Чжэньнян сделала, как он сказал: приподняла ягодицы и принялась ими вертеть и крутить — пилюля выскользнула. Чжэньнян взяла ее в руки и покатала на ладошке, перекидывая из руки в руку.

— Дарю ее тебе. Храни в полотняной тряпочке и в коробке, — сказал студент.

— Очень признательна, — в ответ хмыкнула Чжэньнян.

— Теперь моя прекрасная сестрица разрешит сестрам выйти замуж? Что она скажет?

— Распутник! Разве пристойно делать из меня сводню? Ты же говорил, что владеешь средством дивного действия. Велите им прийти и велите им любить себя. Но раз уж вы поднесли мне сие снадобье, то купили мою поддержку. Если не сумеете заставить их прийти к вам, умываю руки.

— Мудрая моя сестрица! Если ты сегодня не поняла меня, поговорим об этом завтра.

Сказал так, и они, сплетя объятия, заснули. Вот уже где к месту можно заметить:

Когда пожелал ты другим
поднести свой нефритовый посох,
прежде жену одари зельем волшебным
для сладостных вздохов.


## Глава IX. Цветы обретают опору в студенте, а Ван Шичунь седлает коня и берется за ружье

Едва побелели небеса, студент и Чжэньнян поднялись. Умылись, убрали волосы, и, когда туалет был завершен, Чжэньнян спросила мужа:

— О чем это вы собирались говорить со мной вчерашней ночью? Сказали, будто можете сделать так, что сестры сами придут к вам и будут домогаться любви? Готова помочь вам.

Студент поспешно вынул из рукава изрядно пропитанный потом головной платок, развязал и достал из него бумажный сверток, а оттуда — несколько катышек какого-то зелья. Завернул их в бумажку и отдал Чжэньнян. Та спрятала зелье в рукав.

— Снадобье, которое я получила, может способствовать вашим замыслам? Но ведь здесь его едва ли пол-ложки. А если оно кончится, тогда как быть?

— Это бесценное зелье, — рассмеялся студент. — А каково действие — сама увидишь. Рассыпь незаметно на сестер, стараясь попасть на кожу. Или положи в чай. А ночью они сами придут ко мне.

Чжэньнян расхохоталась:

— Что это должно быть за снадобье, чтобы поднять человека среди ночи? Полагаю, нет на свете подобной силы.

— Дорогая женушка! Делай, как сказано. Это волшебство. Если не сделаешь, как прошу, ты мне более не жена.

— Ну и жеребец! — опять рассмеялась Чжэньнян. — Похоже, мне одно остается — стать сводней! Но ритуал осуждает нечестивые и враждебные святым заповедям деяния, да и праздничный стол не накрыт. Вы же, точно последний раб, замышляете темные делишки.

Тут студент упал перед ней на колени. Чжэньнян, наклонилась, чтобы поднять его, снадобье выскочило из ее рукава и упало на пол. Это прозвучало как приказ к исполнению. Студент еще раз настоятельно повторил просьбу и в то же время горячо поблагодарил ее:

— На всех пяти внутренностях моего существа будет высечено твое доброе деяние, ибо оно сулит мне беспредельную радость, никогда прежде не испытанную. — И с этими словами он удалился за порог. Вослед ему из комнаты вышла и Чжэньнян.

Чжэньнян отдала приказание слугам готовить хмельной пир. Секретарь сновал меж нею и слугами, передавая повеления и рекомендации. Чжэньнян понеслась к сестрам — исполнять волю повелителя. Она нашла их в спальне. Сестры поднялись ей навстречу. Юйнян со вздохом заметила:

— Насытилась молодцом, и ныне голод ей неведом.

— Похоже, клятву о союзе унесли реки, текущие на восток, — заметила Яонян.

Пань Жолань лишь усмехнулась:

— Когда матушка оставила этот мир, в доме хозяйкой стала старшая сестрица. Но зачем же брать на себя большую волю? Пословица гласит: «Если судьбой предназначена встреча, то будешь с женихом, с препонами жизни не переча». Потому какой смысл о чем-то говорить?

— Вижу, сестрицы перепили вина, и мысли их пошли вразброд, — улыбнулась Чжэньнян. — Но клянусь, долгожданное свершится в этой же луне.

Девушки весело заулыбались. Чжэньнян еще сказала им:

— Вчера я сочинила стихи, в которых выразила то, о чем все вы упрочились в мыслях. Не ведаю, как ваш будущий супруг об этом прознал, но он дописал к моим стихам строки, полные самых пылких чувств.

— Сестрица, позволь взглянуть на стихи, — попросила Юйнян.

Чжэньнян вынула листок со стихами из рукава. Сестры протянули к ней руки, схожие разве что с ростками молодого бамбука, и получили заветный листок. Прочли и обрадовались.

— Оказывается, старшая сестрица догадалась о наших тайных упованиях. И как она хорошо выразила мысль, сказав: «В этот радостный день всех нас жди». И сколь благородны стихи Юэшэна! Поистине так Пастух встречал Ткачиху на Млечном броде! А мы-то сколько плохого подумали о сестрице! Сколько дурных слов наговорили! Мы заслуживаем кары. Глубоким покаянием готовы снискать ее милосердие.

— Сегодня я воспользовалась своим правом и заслужила порицание, но завтра вы с почтением поднесете мне вино и яства и будете служить у меня виночерпием.

Повторив на память строки стихов, которые она только что прочла, Яонян заметила:

— Если подумать над ними, то они зовут к запретному действию. — Потом, поразмыслив немного, добавила: — Сообща сплести объятия и сообща возлечь на изголовье! Но ведь это же блуд! Мы должны разорвать расставленные нам сети! Как нам быть? Давайте изберем из нашей среды предводителя. Твой супруг не знает, что среди нас есть воитель, способный победить у Чанбаньпи. Ему нас не одолеть!

Ее пылкая речь рассмешила Чжэньнян.

— Ты не знаешь, что мой супруг — первый генерал среди этого рода войск, — покатилась со смеху Чжэньнян. — Может победить, как говорится, восьмиглавого змея. Если и вправду ты хочешь сразиться с ним один на один, то скоро окажешься в могиле.

Девушки только хихикнули в ответ. Тем временем Чжэньнян потихоньку достала заветную бумажку и незаметно насыпала снадобье на шейку Юйнян. В тот же миг девушка похолодела, потом ее бросило в жар. Во рту пересохло, в груди полыхал огонь, лоно наполнилось влагой естества, а сердце уже было охвачено любовным томлением.

— Мне показалось, — сказала она, — будто кто-то обнял меня за плечи! И как это всколыхнуло мне душу! И будто отшибло память!

Тут вошла Гуйпин и стала расставлять бокалы для вина.

— Сестрица, а по какому поводу пируем? — спросила Юйнян.

— Вы, три сестры мои, одинокие и без опоры. Выпейте по бокалу для утешения души. Тем более что муж вашей старшей сестры холоден к вам.

Девушки расселись. Чжэньнян велела Гуйпин присесть и сама поднесла ей бокал. Выпили за тетушку Лань. Тут только одна Гуйпин уразумела смысл происходящего.

А между тем девушки передавали друг другу бокалы с вином, весело смеялись. Так в разговорах прошел день. Вот уже нефритовая клепсидра отмерила первую стражу. Чжэньнян поднялась и ушла к себе. Сестры тоже разошлись и, будучи несколько хмельны, не сняли с лица ни пудры, ни помады.

Увидев Чжэньнян, студент с улыбкой спросил:

— Много благодарен своей мудрой жене за полную поддержку. Но не догадываюсь, кому предназначила ты мое снадобье?

— Юйнян. Насыпала на нее.

Студент подумал: «Итак, одна из трех! Но не будем торопить события».

— Все сделала, как я просил? — опять спросил он. — А что за пир вы устроили?

— А! Просто обменялись парой бокалов, и все. Это вино радостного соединения. От малого вреда не будет. В одном не уверена — подействует ли зелье.

— Если все сделала, как надо, то придет.

Вот уж поистине здесь уместно вспомнить древнее речение:

Бросая ароматную приманку,

не опасайся, что золотая черепаха

не заглотнет твою обманку.

Тем временем девушки вернулись в спальни. Жолань, перепив вина, сразу уснула. Яонян тоже улеглась, укрывшись с головой одеялом. Только Юйнян лежала без сна. Подумала: «Всего-то и посидели вместе четверть часа, а из меня уже и душа вон». Хмельная, она вольно раскинулась на тахте. Из окна до нее долетели порывы свежего ветра. Она была не то в полудреме, не то в полусознании. Вдруг она увидела, как перед ней появились две девы, облаченные в темные одежды, которые окружили ее кольцом. Одна из них сказала: «Я исполняю приказание госпожи по имени Фэйянь — Летящей ласточки. Прошу вас отдать свою любовь тому, кто вас выбрал». Юйнян поразилась, она была как будто бы в полусне. Тем не менее, она поспешно поднялась. Встала перед девами, и те стали понуждать ее идти как можно быстрее. Ей показалось, что само облако подняло ее и несет неведомо куда. И вдруг она оказалась в комнате Чжэньнян. Поддерживая ее под локотки, девы подвели ее к циновке и стали подле. Юйнян показалось, что вокруг нее сгустилась кромешная тьма. Увидев сестру, Чжэньнян рассмеялась:

— Поистине удивительное зелье. — И с этими словами она прикрыла двери.

Студент взял девушку под локоть и усадил. Та молчала. Чжэньнян поразилась:

— Почему она не говорит? Может, это болезнь?

— Ее привело сюда удивительное искусство небожителей. Сейчас она во власти их чар. Человеку недоступны подобные деяния.

Он подошел к девушке и коснулся ее губ. Потом выдохнул в нее свое дыхание. Юйнян почувствовала его и тотчас пробудилась. Увидев себя в комнате студента и старшей сестры, спросила, почему она здесь, и застыдилась.

— Не стыдись, — успокоила ее сестра. — Тебя привело сюда искусство святых небожителей. Ты пришла не по своей воле. Вспомни, мы заключили союз — быть всем с одним мужем, до конца жизни не расставаться. Ныне ты и Силан скрепите брачные узы. А скоро здесь будут Яонян и Жолань. Послужи ему заместо меня. Потом мы все здесь соберемся и будем служить ему, и так познаем радость. — Сказав так, Чжэньнян с улыбкой вышла из комнаты.

Студент обнял Юйнян. Он развязал пояс и снял с нее платье. Взялся за супружеское дело. Девушка, впервые охваченная ветром страсти, испугалась, увидев его мощное орудие мужской силы. Но тот не дал победить себя порыву страсти. Он медлил и шаг за шагом погружался в нее. Цунь за цунем уходил в нее и, лишь когда убедился, что ее лоно, подобное нежному цветку, раскрылось, принимая его корень жизни, вошел в нее и разорвал все препоны. Из девушки полилась влага любви, а на циновку упали капли киновари. Юйнян охнула, будучи не в силах сдержаться.

Скоро в комнате появилась Чжэньнян. Она привела Яонян и Жолань. Увидев девушек, студент торопливо сказал:

— Как я счастлив! Как я счастлив быть в окружении таких цветов, как вы! Это все равно, что прожить три жизни кряду!

— Уловила смысл вашей последней фразы. Хотите в одну сеть поймать всех рыбок! Сегодня я исполнила ваше желание. Одного опасаюсь: завтра забудете о той любви, которую мы все к вам питаем.

— Эту любовь я никогда не забуду, — клятвенно заверил студент.

Сестры сняли платья. Не испытывая стыда, они расположились на кровати. Студент пробил барабанную дробь и устроил большое ристалище. И сколь верно сказано: «Когда льется благодатный ливень, трудно уберечься от капели». Скажу одно — здесь каждый получил то, чего хотел. Каждая взошла на ложе, будучи девственницей. Сколько здесь было исторгнуто охов и ахов! Сколько пролилось пота, смешавшегося с ароматом благовонных притираний и пудры! И вот уже девушки зазвучали всеми звуками страсти. И вот уже студент с гордо возвышающимся посохом идет к ним и, преодолевая сопротивление, дарует им ни с чем не сравнимую радость.

До поры одна лишь Яонян избежала его внимания по молодости лет. Так сестры стали женами студента. Отныне всякую ночь они были готовы делить с ним ложе, и ни у кого не возникало чувство ревности.

Впятером укладываясь на изголовье, сестры соблюдали чин: студент — посредине, Чжэньнян и ее сестры — с левого боку, Пань Жолань — по правую руку. Студент загодя глотал пилюли для укрепления плоти, и его золотое оружие не знало промаха. Супружеские дела он всегда начинал с Чжэньнян.

На этот раз он приказал ей оседлать его. Он вонзился в нее и колол так и сяк, а через полчаса она, как говорится, свалилась с коня. Ее ноги ослабли и болтались, точно две штуки полотна. Наблюдающая за всем этим Юй уже загодя истекла влагой естества. Она будто погрузилась в поток переживания страсти. Она вскочила на жеребца и приняла бой на себя. Студент, прижимая ее к себе, сотрясал ее, вставляя и вытаскивая из нее оружие. Но скоро ее охватила слабость, и она отступила, найдя приют в углу кровати. Жолань, которая все время была в стороне, вдохновилась и воспылала желанием. Она обхватила студента за талию и прижалась. Он передал ей тепло своей плоти. Его нефритовый пест вошел в ее цветочные чертоги, на что она тотчас отреагировала возгласами и ахами. Но тут студент заметил, что Чжэньнян и Юйнян, находясь не у дел, заскучали. Он велел им принести коробочку и достать из нее пилюли, от коих рассеивается душа. Самолично каждой ввел в лоно по пилюле. Чжэньнян тотчас преисполнилась дивного чувства ублаготворения. Юйнян, не зная, каково действие пилюли, спросила:

— Ах сестрица! Мне в нутро положили пилюлю, от коей моя душа начинает рассеиваться. Ой! Ой! У тебя внутри тоже что-то такое есть?

Чжэньнян наклонилась к ней и утвердительно кивнула.

В сей миг студент играл с Жолань. Ту, казалось, поразил тяжкий недуг лихорадки. Ее голова уже съехала с изголовья, а тем временем студент засовывал ей в лоно пилюлю. И хотя ее разбухшее лоно препятствовало этому действию, Жолань тотчас почувствовала радость и приятность. Она спросила:

— Сестрички! Есть ли вас внутри нечто такое, что дарует безумную радость ощущений? Ведь ничего я в себе не держу, безо всякого чужого орудия, а как славно. Я вся ослабела от действия этого зелья.

Яонян, увидев, как Жолань оседлала студента, воспламенилась. Она была трусиха. Эти любовные буйства испугали ее, и она не стала делить ложе любви. Но тут испытываемые сестрами страсти поразили ее. Она воскликнула:

— Сестрички! Внемлите мне! У меня внутри все пылает, точно там огонь. К чему тогда вся эта любовная кутерьма?

— Глупая! — сказала ей Чжэньнян. — Не слушайте ее, дорогие сестры. Старинная пословица гласит: «Вначале рождается, потом горячит», или: «То, что вначале горько, потом сладко». Разве эти слова не подтверждение той же самой истины: миновал период вашего вступления на стезю любви, и более никаких неприятных переживаний у вас не будет.

Яонян нашла, что в словах старшей сестры есть резон. Вид обнаженной страсти и любовных утех, кои она лицезрела только что, возбудил ее. Она приподнялась и развела ноги, укрепив их на пояснице Юэшэна. И своими точеными, точно перышки зеленого лука, пальчиками направила орудие прямо в лоно.

И только тут она почувствовала, что это удилище горячо и пылает, точно в руках она держала гордый факел. Страх и любовь смешались в ее душе. Преодолев робость, она все же поставила это великолепное создание природы пред вратами своих цветочных чертогов. Она дотронулась до него створками влагалища, смочила влагой лона и легонько повертела им внутри себя. Студент обхватил руками ее ягодицы и придавил их, а сам вошел в нее под корень. Ее тело качнулось вослед его движению. Она громко вскрикнула и обвисла на его руках, будучи не в силах терпеть боль. Студент медленно продвигался в ней и наконец достиг того места, которое дарует высшие и сладостные минуты. И только тут услыхал какие-то булькающие звуки. Девушка стонала, мешая боль и страсть.

В эту ночь девушки не раз скрещивались ногами и сплетались руками со студентом. Всю ночь никто не мог глаз сомкнуть. И только когда бронзовая клепсидра отмерила все свои стражи, они утихомирились.

Над домами взошло солнце, и его лучи позолотили узорные переплеты окон. В свете его лучей сестры походили на распустившиеся деревца дикой яблоньки или на орошенные утренней росой цветы лотоса, чьи головки только-только поплыли над водой. Они несли в себе, в чреве, весеннюю благодать жизни, были радостны духом и бодры телом.

Сестры разом встали, облачились в самые нарядные юбки, перебинтовали ноги свежими шелковыми лентами и высоко взбили облака волос. Подойдя к зеркалу, навели тушью брови и завершили туалет, положив на щечки тонкий слой красной помады и белил. Они походили на небожительниц, которые, всем скопом собравшись у потока, заглянули в зеркало вод и залюбовались своим отражением, или на небожительниц, спустившихся с Шаманской горы — Ушань, или на россыпь драгоценных крупных яшм. Студент отобрал у них пилюли, способные рассеять душу, и, сложив их в коробочку, оставил до времени. Скоро Гуйпин принесла вина, овощей и накрыла стол. Все расселись, соблюдая тот же чин. Студент сидел во главе стола. По временам он нечаянно или сознательно сплетал ноги то с одной, то с другой. А тем временем мелькали палочки, взлетали чаши с вином. В столовой царил шум и веселье.

Созерцая прекрасное общество жен, студент вновь возбудился. Плоть его восстала, и он уже не мог сдержать себя. Он поднял на руки Яонян и посадил на колени. Нашел под юбкой ее ноги и вставил меж них посох. Яонян замерла от удовольствия. Жолань была следующей — он обнял ее и прижал к себе. Стоя перед ним, она переступала с ножки на ножку, и тело ее колыхалось вослед движению. Он подарил ей дивное ощущение жизни, и она отступила. Видя, как творится любовь, Юйнян пришла в неописуемое вожделение. Она скинула юбку и штанишки и, взяв уд, сама вставила его в себя. Она сидела на коленях, лицо в лицо, мягко и нежно прижимаясь и продвигаясь ближе и ближе. Она была похожа на породистого жеребенка, иными словами, тысячеверстного скакуна, который не знает устали, подымая и опуская в беге ноги. Но вот студент проник в ее цветочные чертоги, влага любви, окрашенная в цвета предрассветной зари, полилась из нее. От выпитого вина лицо Чжэньнян раскраснелось и стало походить на цветок персика. Она возжелала любви и быстро поднялась со своего места. Подошла и прижалась к студенту. Быстро скинула юбку из крапчатого шелка и бросила на пол штаны. Она стояла перед студентом почти обнаженная в ожидании наслаждения. В тот миг сама весна правила этим праздником любви…

Девушки скоро вернулись в спальню. Студент поднялся и вышел из столовой. Ему встретился Фынлу, который доложил:

— Господин! Сяоэр из харчевни, что за чертой города, хочет вас видеть.

Студент оправил платье и вышел в приемную залу. Увидел Сяоэр: она упала на колени и низко поклонилась ему. Студент спросил:

— Что случилось? Почему ты так ведешь себя?

— Меня прислала Юйин. Велела молить вас оказать помощь. Хозяин вчера ночью почувствовал себя плохо и к утру скончался. В доме нет человека, способного заняться похоронами. Потому и прислали меня.

— Возвращайся и скажи Юйин, что я возьму на себя все хлопоты. Приду послезавтра, а сегодня пошлю к вам человека.

Сяоэр распрощалась и ушла. Когда студент вернулся на жилую половину дома, Чжэньнян спросила:

— Зачем прислала служанку сестрица Юйин?

— Вчера ее хозяин покинул белый свет, как говорится, «отправился на запад». Юйин и Цяонян прислали ее сообщить нам об этом, надеясь на помощь. Как ты на это посмотришь?

— Правильно сделали. Бедняжкам надо помочь.

Студент порадовался мудрому решению супруги. Велел Фынлу готовить все, что надобно для похорон, и отправить в харчевню.

Тем временем сестры отправились в сад играть в мяч. Дома осталась лишь Жолань, занятая вышиванием. Войдя в комнату, студент спросил у нее:

— А где все?

— Пошли в сад играть в мяч. Я сейчас закончу вышивку и тоже пойду к ним.

— А что, если нам уединиться? — предложил студент. Та улыбнулась:

— Я не хочу, чтобы вы тайком одарили меня любовью. Вместо ответа студент привлек ее к себе, обнял и сказал:

— Ты же знаешь мои чувства к тебе. Сегодня, когда ты сидела на мне, я отдал тебе свое сердце. Ведь так долго ждать того часа, когда мы наконец сойдемся в спальне.

— Вам не следует идти стезей тайных любовных утех. Если старшая сестрица прознает, то ничего хорошего не получится. Идите к ним, а я пойду немного погодя. Хорошо?

Услышав такой ответ, студент подумал, что его жены и вправду едины духом. Он обрадовался согласию, кое царило среди них.

«А ведь не захотела стакнуться со мной!» — подумал он и освободил ее от объятий. Он пошел в сад и стал тайком наблюдать за женами. Те играли в мяч. Тут ему припомнился сон, виденный ранее, и тогда он понял, что все, что случилось с ним, было предначертано небесами. И было все точно так, как в том сне! Даже одежда! Чжэньнян была в узорной плахте с широким красным поясом. Из-под нижней белой юбки выглядывали крохотные «золотые лотосы». Юйнян была в платье темного шелка с белой юбкой из-под низу, а поверх платья была накинута тонкая шелковая накидка. Яонян была в облачении из небесно-голубого шелка и пурпуровой накидки. Юбка на ней была цвета нефрита, с кроваво-красной полосой. Девушки были нарядны, оживлены и изящны, как точеные статуэтки. Вот Чжэньнян ножкой стукнула по мячу, и студент в тот же миг упал среди зарослей, боясь быть замеченным. Вот Юйнян подошла к кустам в поисках мяча и потом ловким ударом отправила его к Яонян. В тот миг она была похожа на золотое деревце утуна, с которого слетел феникс. Яонян поймала мяч руками. Сестры были увлечены игрой. Они то рассеивались по полю, то собирались вместе. Студенту еще раз подумалось, что все это он уже видел однажды во сне. Поистине этот сон был ему ниспослан небесами! И тогда он медленно вышел из засады и направился к беседке.

— Дорогие красавицы! — сказал он сестрам. — А что, если простой смертный приобщит свои две ноги к вашим и тоже побегает за мячом?

— А вы лучше стойте на одном месте, — рассмеялась Чжэньнян. — Яо проигрывает.

Тут выскочила Яонян, намереваясь ударить по мячу, но вместо этого она взяла его в руки и со словами «я не играю» бросила его в студента, а сама убежала прочь. Студент поймал мяч.

— Вы совсем забыли, что она юна и у нее мало сил, — сказал он. — Она устыдилась своей слабости и невозможности отыграться.

— Как ваше любящее сердце страдает! — сказали старшие сестры.

Студент отбил мяч. Он подпрыгнул так высоко, словно сам был ивовым пухом, который подхватил ветер.

— Великолепно! Великолепно! — жены похвалили его за ловкость. — Но велите принести нам воды. Пить хотим.

— Ах, примите мои извинения, что не догадался сам. — И он снова стукнул ногой по мячу.

Тут все покинули сад. Выйдя во двор, увидели, что Фынлу и секретарь госпожи Лань, посланные в харчевню, уже возвратились в усадьбу.

— Наложницы усопшего хозяина благодарят вас, господин, и четырех барышень за оказанную благостыню. Сказали, что через день придут с поклоном. А деньги, что им бы потребовались для каждодневного содержания, не согласились принять.

— Можете их взять на свои нужды, — ответил студент. — Разделите поровну. Пойди к господину Цю Чуню, — велел он секретарю, — и узнай от него, как сейчас в городе. Скажи, что у меня дела в деревне, потому не могу самолично навестить его. Через несколько дней непременно нанесу визит. А потом отправляйся к господину Ван Шичуню и скажи то же самое.

Секретарь отправился исполнять приказание.

— А ты, — сказал студент Фынлу, — тоже пойдешь по одному делу. Отправляйся в заведение «Сад наслаждений» к певичкам и скажи: «Господин прислал меня проведать вас. Не пройдет и дня, как пошлет к вам приглашение».

Получив указания, Фынлу тотчас покинул усадьбу.

Здесь надобно заметить, что в Кайфыне[42] случился мятеж: поднялись солдаты. Ходили слухи, что нашлись люди, которые подстрекали против власти.

Скоро в усадьбу вернулся секретарь. Он доложил:

— Когда я был у господина Ван Шичуня, то там видел некоего гостя, прибывшего издалека. Я, ничтожный человек, решил подслушать их разговор и вот что услыхал: Сюэ, великий князь, находясь в крепости Цзиньдоугуань, собрал людей, пеших и конных, около пятидесяти тысяч. Он отправил двум другим князьям письмо, после чего те прибыли в крепость. О том, что они подстрекают к мятежу, говорит письмо, из коего также следует, что господин Цю Чунь намерен при конном вооружении прибыть к Ван Шичуню. Из этого же разговора я уяснил, что господину не следует с означенными людьми видеться, хотя они наверняка пришлют вам приглашение.

Студент был точно громом поражен: никак не полагал, что зачинщики мятежа — его приятели. Про себя решил, что надлежит как можно быстрее уходить из этих мест. Нетрудно догадаться, что может последовать: ведь он и его приятели связаны узами кровного союза, он не может, как говорится, «проглотить свое слово», а они принудят его откликнуться на их призыв. «Если их великое дело удастся, — размышлял он, — то буду ли я в безопасности? А если провалится? Что ожидает меня — подумать страшно! Но лучше всего об этом деле должны знать певички! Наверняка что-то просочилось!»

Прошло совсем немного времени, как в ворота вбежал запыхавшийся Фынлу. Доложил:

— Господин! Певички скоро будут здесь. Мю десятая сказала, что желает сообщить вам нечто важное. То же самое говорят Паньпань и Хаохао. Никуда не уходите. Говорили, что к вечеру прибудут.

Услыхав новость, студент подумал, что бы это могло значить. Он сел и погрузился в глубокое раздумье. Долго сидел, точно деревянный истукан.

Прослышав, что студент обеспокоен каким-то делом, сестры пришли к нему. Хором спросили:

— Господин, отчего вы в такой растерянности? Ваши наложницы хотели бы, чтобы вы рассказали им все подробно.

— Благоуханные мои! — так начал студент. — Дело таково, что вряд ли мы можем поставить обороту событий препоны. Идите и отдыхайте, ибо какой резон впутывать мне вас?

Чжэньнян пожелала уяснить суть происходящего:

— А в чем дело? И почему столько беспокойств и шума?

Студент пояснил:

— Эту кашу заварили Цю Чунь и Ван Шичунь. Похоже, пошли неправедной стезей суйского государя Ян-ди: взбунтовали солдат, и теперь, как говорится, «меж четырех морей гремят громы». Планируют осуществить мятежные замыслы Ван Ба, короче, захватить власть в свои руки. Я состою с ними в союзе побратимства, и они непременно попытаются вовлечь меня в свои преступные замыслы. Чуть ранее я посылал секретаря в город, он посетил Ван Шичуня и видел у него некоего господина, который в сговоре с князем Сюэ. Тот собрал в крепости, где поставлен начальствовать над гарнизоном, пятьдесят тысяч солдат, Цю Чунь также сообщил, что скоро он и Хань будут здесь. Потому не лучше ли нам покинуть усадьбу? Хотя понимаю, что это ваше родовое гнездо. Мне так трудно решиться на отъезд.

— Вы приняли мудрое решение, — сказала ему Чжэньнян. — Зачем ждать, когда нас сбросят на дно ближайшего колодца? Так поступил бы только глупец.

— Не беспокойтесь, ведь бояться бед — не стезя великого мужа, — постаралась ободрить студента Юйнян. — Полагаю, что нам остается одно — бежать из этих мест.

— Бросим все, лишь бы уйти от бандитов. Мы не сможем забрать с собой имущество. Лишь добродетель и честь можем унести с собой.

— Но где отыщем землю, где не горит пламя мятежа и нет бедствий войны? Одно нам остается — взмыть в небеса, — заключила Юйнян.

Не успела она договорить, как во дворе появились паланкины. Девушки из «Сада наслаждений» — Мю десятая, Фэн Хаохао и Фан Паньпань прибыли в усадьбу. Сестры вышли встретить их.

— Нежданные гостьи посетили мое жилище! Но не ведаю, какого наставления ждут они от меня? — спросил их студент.

— Прибежали, опасаясь за жизнь свою, — ответила за всех Мю десятая. — Не хотим попасть в расставленные сети. Но не знаем, согласятся ли господин и сестры явить нам милосердие и взять под покровительство. Вовек не забудем вашего благодеяния.

Студент был поражен и удивленно спросил:

— Объясните по порядку, чего опасаетесь. Тогда и придумаем что-нибудь.

Растолковала все Хаохао:

— Этот Цю Чунь, как оказалось, предал забвению добродетель, так же, как и те, кто обретается подле его ворот. Помните тот день, когда вы оказались с нами в лодке в праздник Дуаньу? Тогда среди гостей были еще двое — Сюэ и Хань, люди с сильной рукой, под началом коих три армии. Короче, это храбрецы, способные обрушить и гору. Все они приятели Ван Шичуня. Ныне сзывают солдат, прикупают лошадей, на что жертвуют немалые деньги, и отправляют солдат и оружие к крепости Цзиньдоугуань, что у горы Нефритовый источник. Они заключили меж собой тайный союз и теперь ищут поддержки как в городе, так и вне его. В городе уже началась резня, ибо не все хотят ходить под их началом. Сейчас самый разгар беспорядков. Позавчера Цю Чунь был у нас в заведении. Перед тем как ехать, он, основательно напившись, обронил слово о том, что взбунтует солдат, а нас, вольных девиц, сделают певичками при управе.[43] Мы, хотя и считаемся грязью и пылью, гонимой ветром, предпочтем остаться без хозяев, нежели идти в управу. Один лишь вы человек чести и порядочности и не пойдете против устоев государства. Хотели бы прислуживать вам за пологом. Готовы быть слугами — разносить вино и мести полы, но ни за что не пойдем в управу певичками. О том, что грядет мятеж, еще никто не ведает, ибо только я одна слышала, что они замыслили. Потому и поспешила к вам, ища защиты.

— Сколько лиха выпало на вашу долю, — пожалела их Чжэньнян. — Но скажу одно — из мрака вы выбрались на свет и хорошо сделали, что пришли к господину. Я не буду чинить вам препоны и гнать вас за тысячу ли. Но если хотите служить господину и быть в нашем доме наложницами, то прежде должны бросить замашки квартала Пинкан. Сможете быть благонравны, как девушки из добрых семей, оставайтесь у нас.

— Благодарим за золотые слова. Готовы покончить с дурным и пойти по стезе благочиния. В ином разе одно нам остается — броситься под колеса экипажа и проститься с вечным небом. Верно сказано: «Когда небо — не крыша, земля не носит». И тогда кости наши обретут покой лишь на чужбине. Мы, три певички, всей душой готовы служить господину с полотенцем и нет у нас никаких иных помыслов.

Студент был в несказанном восторге. У него нашлась бы не одна сотня доводов в пользу девушек, но он даже рта не раскрыл. Про себя подумал: «Ну и семейка у меня складывается. Вот уж поистине заячье племя!» Он еще раз уверился, как благонравна его супруга и сколь преисполнена всяческих добродетелей.

Студент был рад донельзя, решив, что Чжэньнян воистину способна понять его и прочитать тайные мысли. И вот, когда все собрались, он подумал: «Десять тысяч против одного, что этот Ван Шичунь и другие, затеявшие мятеж, придут сюда за мной и, конечно, найдут здесь своих красоток, что вовсе ни к чему…» Но тут его мысли прервала Чжэньнян:

— Не лучше ли нам покинуть поместье и вернуться в Янчжоу?

Сообща обсудив предложение, в конце концов пришли к решению, что надо ехать. Тотчас послали Фынлу за четырьмя паланкинами и четырьмя телегами, но, прикинув, решили нанять семь паланкинов. Женщины пошли укладывать вещи, ибо положили завтрашним же днем выехать.

Но в самый полдень во дворе появились два паланкина — то прибыли девушки из харчевни благодарить студента за оказанную благостыню.

Чжэньнян и остальные жены вышли встретить гостей. Юйин, увидев в беспорядке разбросанные вещи, испугалась. Цяонян догадалась, что, по-видимому, студент собирается уехать. Подумала: «Если бы сегодня не приехали сюда, завтра бы уже не увиделись».

— Еще не прошло и ста дней, как ушел из жизни хозяин, а его супруга стала подсчитывать деньги, и, похоже, харчевня скоро будет продана. Потому негде нам прилепиться. — Сказав так, Юйин протянула руки в направлении Чжэньнян и горько разрыдалась: — Дорогая сестрица, вспоминайте вашу рабыню. Пришли просить вас о помощи, ибо не ведаем, чем прокормить себя. Оставь нас при себе хотя бы слугами! Это будет для нас высшим благодеянием. Милосердная благостыня ваша навеки будет запечатлена в наших сердцах. Живота не пощадим, чтобы отплатить добром за доброту.

Видя их неприкаянность, Чжэньнян преисполнилась к девушкам жалостью. Она вспомнила, как некогда втроем они разделили любовь одного ложа, и с радостью согласилась принять их в доме. Сама подняла их с пола и, повернувшись к студенту, с улыбкой сказала ему:

— Примите поздравления, отныне у меня еще две сестры.

Студент был донельзя доволен. Вот уж неожиданность! Поистине на небе среди звезд сияла его звезда. Ведь не овладей он дивным искусством супруга, не было бы у него в спальне порядка. Однако виду не подал — промолчал, но тайно восхитился своей мудрой женой. Чувствуя беспокойство своих новых названых сестер, Чжэньнян сказала:

— Сестрицы! Успокойтесь. Теперь вы сами себе хозяйки.

Юйнян тоже улыбнулась им:

— Старшая сестра собирает младших сестер вокруг одного одаренного юноши. Желает ублаготворить его так, чтобы душой истаял.

Все рассмеялись, ведь каждая почитала себя за небожительницу у Нефритового источника, что, как известно, на холме Куньлунь.[44] Каждая походила на дивный цветок в этом райском саду. Студент, хотя и ликовал, головы не терял и отдал приказ найти еще два паланкина. И скоро лошади, повозки и паланкины забили двор. Слуги принялись вьючить коней. Отъезжающие расселись по паланкинам. Чжэньнян взяла в свой паланкин серебро и золото. Прочая утварь была погружена в телеги.

Студент водрузил на голову полотняный платок, облачился в просторный халат зеленого цвета, повесил с одного бока колчан со стрелами, с другого — острый нож. И чтобы оставить в сердце образ дома, где обрел счастье, он постоял в зале и бросил на усадьбу последний взгляд. На столе оставил для Ван Шичуня и Цю Чуня письмо. Вскочил на золотистого иноходца, ноги в стремена — и вот уже кони, паланкины, телеги и люди цугом потянулись по дороге. Скоро исчез из глаз Лоян.

Но здесь речь пойдет о другом. Красавица Айюэ, урожденная Лянь, расставшись со студентом, жила одиноко — муж ушел на войну. По истечении нескольких месяцев она получила известие о его гибели в песках пустыни. Как печалилось ее благоуханное сердце! Она посчитала за лучшее выйти замуж, но не могла забыть своей прежней любви к студенту и потому всем отказывала. Она переехала к младшей сестре Аймэй, которая, на ту пору тоже овдовев, жила в уезде Чанчуань. Аймэй была еще красивее, чем Айюэ. В трудные минуты сестры старались поддержать друг друга. Но какой прок без конца сочувствовать друг другу и ничего не делать? Скоро деньги истаяли, и в доме не осталось ничего, кроме четырех стен.

Айюэ однажды рассказала сестре о том, какой удивительный был у нее любовник по имени Юэшэн. Услышав взволнованный рассказ Айюэ, в коем она подробно описала, сколь студент хорош и какими достоинствами обладает, Аймэй затрепетала. И решили они вместе с сестрой, в подражание Ин и Э — женам древнего правителя Шуня, — вместе служить студенту. А раз решили и условились, то ничего не могло их удержать от поисков студента. Они обратили остаток имущества в деньги и, собрав пожитки, отправились в Лоян с намерением вручить свои судьбы и жизни студенту. Наняли два паланкина поскромней и выехали. Нашли усадьбу госпожи Лань, подошли к воротам и постучали. Им открыли. Сестры объяснили, что прибыли издалека с намерением повидать господина студента.

Слуга-отрок ответил им:

— Уважаемые странницы! Прежде прошу вас отдохнуть. Мой господин отбыл в Янчжоу, и уже с полгода, как нет от него вестей.

Сестры были подавлены и зарыдали. Тогда маленькая служанка сказала привратнику:

— Эти барышни — родственницы нашего господина. Прибыли издалека, пусть поживут у нас несколько дней, а потом поговорим об их возвращении.

Что оставалось делать бедняжкам? Они отпустили паланкин, решив какое-то время пожить в усадьбе. Поужинали и, поскольку рано темнело, зажгли светильник. Долго сетовали на судьбу, а потом легли спать. Но всю ночь не могли глаз сомкнуть и поднялись едва ли не до света. Умылись, причесались, но чувствовали себя бесприютно. Долго пребывали они в смятении, не зная, что предпринять. Но скоро дело решилось само собой. Студент, устроившись в Янчжоу, велел слуге взять коня и отправиться в усадьбу жены с поручением слугам. Он написал письмо им, и слуга уехал. Едва слуга появился в воротах, к нему бросился привратник:

— Старший брат! А где господин?

— Господин в Янчжоу, я привез письма и распоряжения.

Служка взял его коня и повел на конюшню. Тут как раз выбежала служанка:

— К нам в гости прибыли две барышни, сказали, будто родственницы господина. Живут несколько дней.

— Где же эти родственницы? — удивился слуга. Ведомый служанкой, он вошел в спальные покои. Узнал Айюэ и поклонился. Сказал служанке:

— Служи госпоже усерднее.

— Где же господин Фын? — спросила его Айюэ. После того как тот все рассказал по порядку, Айюэ притянула его за рукав поближе и сказала:

— Мой муж умер. Нет человека, который взял бы меня под свое покровительство. Решили вместе с сестрой уйти в семью господина Фына. Ты же знаешь о моих прежних делах с господином. Потому прошу тебя, замолви за меня перед ним словечко.

— Успокойтесь, сударыня. Господин воротился домой с девятью женами. Главная жена добродетельна до чрезвычайности, потому, думаю, ваше намерение удастся осуществить.

Однако Айюэ была охвачена тревогой. Похоже, жизнь повернулась к ней темной стороной. Но что оставалось ей делать? Только уповать на благоволение небес. Между тем слуга распрощался и вместе с отроком-привратником отбыл.

Когда слуга увидел Юэшэна, он рассказал об Айюэ. Эту же новость уже донес до Чжэньнян мальчик-привратник:

— Глубокоуважаемая госпожа! Сейчас в вашем доме проживают две гостьи.

— Кто такие?

— Старые знакомые господина.

— А как зовут?

— Фамилия Лянь, имя Айюэ, вторая младшая сестра зовется Аймэй.

— Если это старые приятельницы господина, не могу ставить им препоны. Возвращайся и пригласи их прибыть к нам. Скажи, пусть не печалятся, старшая жена согласна принять их под свой кров, дабы вместе служить нашему господину.

Слуга сообразил, что ему следует как можно быстрее возвращаться и сообщить эту новость гостьям.

Тем временем радостный студент также приехал в усадьбу жены. Едва вошел — видит: идет навстречу Айюэ, а рядом — ее младшая сестра. Это его насторожило, и он про себя подумал: «Выходит, в доме будут жить еще два цветка, но что, если жена и остальные наложницы устроят гвалт?» Он подошел к женщинам с улыбкой и поклонился:

— Давно не видал благодетельную красавицу, а это кто?

— То моя родная сестра Аймэй. Хотели бы вместе служить господину. Вы уж не отвергайте нас, иначе придется, как говорится, стать «неприкаянными ивами».

Студент бросил взгляд на младшую сестру Айюэ: точно полная луна лицо и как мила всем обликом! Просто создана для любви! Он радостно приветствовал ее:

— Много рады тебе, прекрасная Аймэй!

— Вы поначалу решите наше дело, чтобы не было отказа.

Повернувшись, она заметила в воротах паланкин — то прибыла Чжэньнян. По описанию слуги, Айюэ догадалась, что женщина, выходящая из паланкина, — Чжэньнян. Она и сестра подошли к Чжэньнян, и та, взяв сестер за руки, повела в комнаты. Чжэньнян была приветлива и разговорчива. Прошло еще некоторое время, и прибыл другой паланкин — это была Юйнян. Она нашла сестру и новеньких в большой зале. Поистине как были они хороши! Точно небожительницы, собирающиеся на берегу Нефритового пруда.

Студент вошел и, окинув женщин взглядом, заметил: — Ладно, разместитесь как-нибудь, а потом решим, как быть. Пусть гостьи отдохнут. Выпьют вина. Завтра все устроим.

Да, судьба послала студенту еще двух прехорошеньких жен. И как они были благонравны! Как хотели выказать хозяйке дома свое добросердечие и покорство! Каждая хотела сделать так, чтобы не обременять ее, и скоро все четверо оказались на кухне, где принялись парить, жарить, варить и готовить свежий чай. Вот уж где позвольте мне заметить, любезный читатель:

Когда в кошельке
И жемчуг, и золото,
И, как говорится, густо,
От жен и наложниц
в спальных покоях тесно.
Иными словами,
не бывает за пологом пусто.


## Глава X. Студент проводит ночь на лодке с Дай Ичжи, а потом прибавляет ее к своим одиннадцати женам

Студент воротился в Янчжоу вместе с Чжэньнян, Юйнян, Айюэ и Аймэй. Его родовой дом был маловат, и разместиться с нем с одиннадцатью женами было трудновато. Тогда он решил расширить усадьбу — прикупил два соседних дома с садом и озером с насыпными горками посредине. Устроился удобно и покойно. Когда усадьба была обновлена и дома отстроены, он переехал в них со всеми красавицами. И все было бы хорошо, если бы не кровать! Кровать явно не могла вместить всех. И тогда он пригласил мастера и велел ему изготовить широкую и просторную кровать в два чжана и шесть чи[45] длиной и в три чжана шириной, дабы была она истинным ложем для наслаждений. Материалом для нее избрали хайнаньскую дальбергию, дерево теплого тона и с красивым рисунком. Еще решили украсить кровать резьбой в виде сплетающихся драконов и танцующих фениксов. Мастер долго полировал дерево, долго резал рисунок, и только через несколько месяцев кровать была готова. Тогда же заказали мастерицам и одеяло из парчи на шелковой подкладке. Длина одеяла была два чжана и пять чи, а ширина равнялась трем чжанам и шести чи. На одно это изделие пошло шесть штук парчи, которая изготовляется только в землях Шу,[46] и двадцать шесть штук тончайшего заморского полотна потребовалось для простыней. На матрац постелили тюфячки в два слоя. Еще, прикрепив к золотым крюкам, навесили огромный полог. Пришлось особо изготовить три пары изголовий,[47] положив их в головах и соответственно в ногах кровати. Всеми делами по устройству дома распоряжалась Чжэньнян. Как главной жене, ей было предназначено и главное место на этом поле любви подле студента. За ней было место для Юйнян, Яонян, а далее — всем остальным, последней была Аймэй.

Днем студент вкушал с женами пишу, ночью спал с ними под одним одеялом, и жизнь его была полной. С раннего утра уже играло в бокалах вино, а поздним вечером наступало время телесных радостей. Первой начинала любовные утехи Чжэньнян, потом наступал черед Юйнян, затем — Жолань и Яонян, за ними — Юйин и Цяонян — так по установленному порядку и предавались они любви. И всякий раз, забавляясь с девушками, студент всем им дарил радость и удовольствие. Играл с каждой до тех пор, пока она не увлажнит лона. Перечислить немыслимо, сколько тут было разных поз! Описать невозможно эти страстные вскрики и томные стоны! Скажу одно: вряд ли в Поднебесной найдется другое более удивительное место, чем устройство этого дома и порядки в нем. И какая фантастическая любовь расцвела в нем!

Когда Аймэй впервые вступила в спальные покои, она ни за что не хотела поверить, что можно быть счастливой при такой ораве соперниц. Но, видя, как ловко студент обходит жен и притом ни капельки не устает, даря каждой высшую из радостей, она в сердцах воскликнула:

— Ай-яй-яй! Что за талант! Мужчины, кои приближались ко мне, были в силе не более четверти часа, и я никогда не радовалась этой любви, ибо ни разу не подошла к желанному концу. А здесь господин объезжает своих кобыл, точно богатырь. Ну и резвый жеребец! Хочу быть среди них!

В тот миг студент наслаждался прелестями Айюэ. Не прерывая своего занятия, он обнял Аймэй. Зрелище плотских утех подобно заразе, которая заражает человека вожделением. Аймэй уже не властвовала над собой: она бросилась на постель, развела ноги, готовая принять студента. Остальные жены окружили ее, стараясь привести в состояние неистовости: кто-то уже раздвигал бедра пошире, кто-то уже проник рукой за потайные двери и вовсю ласкал ее внутреннюю плоть, иные тискали груди и теребили соски, но, даже когда жены поднесли к ней янское орудие своего господина, она еще не была на пределе чувств. Студент простерся над ней и упал на ее пышный луг. Он слегка прошелся по нему, а потом утопил себя в ней. Аймэй охала и стонала, выла и сквернословила, но вот студент погрузил в нее пест по самый корень. Аймэй показалось, что у нее внутри запылала жаровня. Она чувствовала, как в ней взрастает и сокращается уд, как ее колет и теребит его «черепашья головка». Переживая момент полноты чувств, она воскликнула:

— Пусть сестрички не перестают подогревать меня, ибо во мне еще не созрело дивное чувство небытия.

И с этими словами она теснее прежнего прижалась к студенту, моля дать ей еще и еще этой странной любви. Она изогнула стан и стала походить на надломленную ветром ветку ивы. Она колыхалась, будто челн, плывущий по крутым волнам. Из ее груди вырывались какие-то звуки, напоминающие бульканье, и чем дольше держал ее в руках студент, тем более охватывала ее волна страсти. А уж когда все в порыве распутного озорства принялись ее ласкать, гладить бедра, щипать соски, влага лона наконец увлажнила простыни.

Скажу заранее: после уже никакая печаль не терзала ее сердце, ибо она была вполне ублаготворена, познав высшую радость, доступную смертному. И куда делось ее сердце-камень! Она дала клятву никогда не покидать студента и быть с ним до седых волос.

Незаметно забрезжил рассвет, месяц-лепесток повис в небе. Девушки устроились на беспредельной кровати и были раскованы: кто лежал и отдыхал, кто вытирал простыней ароматный пот, запах румян, пудры, притираний веял в воздухе, черные клубы волос раскинулись по изголовьям, а сами девушки походили на цветы, раскинувшие свои цветущие ветки у резных перил, или на веточки нефритового коралла, выросшие за шелковым пологом. Обойдя всех возлюбленных жен, студент был премного ублаготворен и доволен.

Ранним утром он поднялся первым. Вслед за ним поднялись и его прекрасные наложницы, и никто не был ни растрепан, ни неряшлив. Студент был в зале, когда пришел посыльный и сказал, что в лодке, которая только что подошла, прибыла некая дама из семьи Сюэ Мяонян и ожидает его. Студенту не хотелось покидать дом, но, храня память о своей умершей супруге, он согласился пойти встретить гостью. Студент пришел на берег реки и поднялся на лодку. Какая-то красавица встала ему навстречу, назвав его мужем старшей сестры.

— Кто вы? — спросил ее студент.

— Я названая сестра вашей покойной супруги, мое имя Дай Ичжи.

— Так, значит, вы мне родственница? Рад вас видеть, рад видеть.

Сели на циновку, Ичжи налила бокал вина и поднесла студенту. Он принял из ее рук бокал, и потекла меж ними беседа вперемежку с вином. Вдруг небеса потемнели, пошел дождь, Ичжи подошла к окну и выглянула — было темно, как будто всю землю объял мрак. Ичжи засветила свечу. В тот миг она показалась студенту едва ли не самой прекрасной на свете. Поистине она была красавицей, освещенной свечой, а он был «молодым человеком под луной». Еще выпили по нескольку бокалов вина. Студент взыграл духом — винные пары затуманили ему мозг, и он, уставившись на девушку, спросил:

— Пришла ко мне, похоже, за каким-то делом? Могу доставить тебе радость, какую и три добрых мужа не доставят.

Ичжи обратила к нему взор — так катит воды осенняя река — и, вздохнув, ответила:

— Слыхала, будто соитие доставляет радость… По сей день не ведаю, какое в том удовольствие? Пока не прояснится небо, побудьте со мной на лодке.

Молодые люди решили переждать непогоду, и чем дольше беседовали, тем более нравились друг другу. В конце концов студент уже не мог держать себя в узде. Он обнял Ичжи, прижал к груди и стал стаскивать с нее юбку. Раздев ее, он выставил перед ее потайными вратами уд и поместил «черепашью головку» прямо в лоно. Услыхав, как она охнула, понял, что попал в цель. Ичжи почувствовала, что внутри нее все горит огнем. Ее охватила радостная истома. Свернувшись в комочек, она прижалась к груди студента, не смея шевельнуться. Студент достиг предела вожделения, вошел в раж и показал себя подлинным мастером. Тыкаясь в ней так и сяк, его уд то походил на копье, то разил, словно меч, не давая себе передышки. От его усердия Ичжи охватила необузданная, сумасшедшая, вожделенная страсть. Из нее потоком изливалась влага и, она, побежденная, сразу поникла. Студент отпустил ее. Ичжи увидела удилище и, взяв его в руки, принялась изучать и гладить. Испуганно спросила:

— Полагаю, немного таких орудий любви найдется в Поднебесной. Когда вы проникаете в меня, доставляете мне высшую из радостей, и я словно возношусь к небесам.

— Могу дарить эту радость всякий день и без передыху, — сказал студент.

— Наконец я нашла себе человека по сердцу. Отныне не смогу расстаться с вами. Вы еще не женаты? — спросила она.

— В моем доме уже одиннадцать наложниц. Все обладают редкостными добродетелями. Завтра я приведу тебя к ним.

— Ну, на этакое богатство всегда охотниц много. Одного опасаюсь, при таком обилии наложниц не дождаться мне благостных минут, и тогда вряд ли удостоюсь вашей близости хотя бы раз в месяц, а то и в год. Но если, как вы говорите, все одиннадцать жен полны истинной добродетели, они не станут чинить мне препятствий, и потому соглашаюсь жить с ними под одной крышей.

Дай Ичжи повезла студента к себе. Только прибыли, вошли во двор и заперли ворота. Ичжи повела студента в спальню. Девочка-служанка принесла чаю. Поклонилась студенту.

— Кто ты? — спросил ее студент.

— Я из семьи Сюэ Мяонян, — ответила она. Услыхав имя покойной жены, Юэшэн вновь пережил

боль утраты.

— Не предавайтесь горю, — сказала ему Ичжи. — Так можно повредить здоровью.

— Ты не знаешь, Мяонян была моей отрадой. Сейчас в доме одиннадцать наложниц, и хотя любовь их крепка, точно гора, не могу позабыть жены. — Сказав так, он достал из-за пазухи сверток с серебром. Протянул девочке два лана: — Купи на них пудру и помаду. Бери, бери.

Девочка поблагодарила и ушла, захватив поднос с чайным прибором.

«Вот муж, одаренный глубокими чувствами!» — подумала Ичжи. Читатель, здесь вполне уместно напомнить присловие:

Льются слезы о прежней подружке,

поливая другой красный цветок.

— Есть у меня дело, — сказала Ичжи студенту. — Да не знаю, как вы к нему отнесетесь.

— Что за дело?

— Ваша наложница, хотя и познала многих мужчин, никому не отдала своего сердца. Ныне увидела господина, и все мои упования теперь связаны с ним. Хотела бы, пока сияет на небе моя звезда, служить ему с совком и метелкой.[48]

— Вы приходитесь сестрой моей первой жены. Завтра вместе поедем домой, к родному очагу. Таковы же и упования моего сердца. Хотел бы дожить с тобой до седых волос.

Ичжи ликовала, совершила перед студентом глубокий поклон. Студент поднял ее на руки. Тут служанка принесла вина и закуски. Студент и Ичжи сели за стол, и началось у них веселое пирование. Служанка принесла еще вина. Студент перепил и был во хмелю. Ичжи была тоже пьяной. Они принялись любоваться друг другом: она, расстегнув пуговицы, — его удилищем, он, стащив с нее юбку, — ее потайным лоном. Оба не нашли друг у друга каких-либо несовершенств и скоро так увлеклись этим занятием, что оказались в объятиях друг друга. Девочка-служанка поспешно вышла из комнаты, затворив за собой дверь.

Студент снял платье. Ичжи — нижнюю юбку и рубашку. Оба были совершенно голыми. Распахнуто зияла прекрасная пещера, и нефритовая тропа вела в нее через росные травы. Студент потихоньку положил на язык заветное снадобье. Ичжи первой возлегла на ложе и уже поджидала его, вольно раскинувшись на матрасике. Студент взгромоздился на нее. Ичжи развела «золотые лотосы» и широко распахнула потайные двери. Сердечко цветка давно уже сочилось влагой, которая струйкой изливалась наружу. Студент поднял уд и прошелся по росным травам, потом вошел за ворота и стал легонько продвигаться по пещере. Он никак не ожидал, что вослед его движениям будет двигаться и тело Ичжи. И потому ему никак не удавалось вставить корень до конца. Наконец Ичжи словно заглотнула его. Ее переполняла телесная радость. Студент до предела утонул в ней и чувствовал себя там привольно и свободно. Он ее то вертел и крутил, то мял и колол, она в свой черед то подымала бедра, то опускала, то вовсе прятала от него лоно. Наконец студент стал недвижим и слил уд с сердечком цветка. Поистине так отвечают друг другу палочки и барабан, играя свою музыку. Вряд ли можно представить лучшую позицию для любовника. Через какое-то время Ичжи до того заигралась, что ей доставляло радость одно ощущение прикосновения его тела, этих сплетающихся ног, этих губ, нежно касающихся ее, рук, бродящих по бедрам. Дух распутства овладел ею, и она излила влагу лона, словно полноводный поток. Студент поднял золотое оружие и стал еще более точен. Взбодрился стократ духом, и слышно было, как он хлюпает внутри и вовне этой лоханки. Охваченный одной мыслью о наслаждении, он забыл об отдыхе и не прерывался. Поистине оседлавший коня вряд ли перестанет скакать и к середине ночи. Ичжи была словно солдат, к которому приближается рать врагов. Она обвила его торс ногами, и, собрав все оставшиеся силы, отдала их объятиям, ибо ноги, разведенные студентом, были уже не подвластны ей. Приподнявшись на руках, она поднесла себя студенту. В тот же миг силы оставили ее. Теперь она обмякла, кости и мышцы потеряли упругость, рука студента легко скользила по коже, которая была точно умащенная притираниями, и только тогда студент испустил дух страсти. Эту ночь молодые люди провели в объятиях друг друга, и обоюдная сладость наслаждения была беспредельной.

А тем временем Чжэньнян грустно сидела за благоуханным пологом. По одну сторону от нее были Юйнян, Жолань, Яонян, Цяонян и Юйин, а по другую — Хаохао, Паньпань, Мю десятая, Айюэ и Аймэй.

— Милые сестры, — обратилась она к ним. — Сегодня у нас похитили главу дома, нашего возлюбленного господина. Но сохраняйте порядок, пусть каждая займется каким-нибудь делом.

Девушки приняли ее слова к сведению. Далее она сообщила:

— Отныне все вы — словно дворцовые девушки. Каждая делает свою работу. А когда собираетесь вместе в зале, то никаких тайных ласк, никаких улыбок или сплетен.

Девушки опять согласно кивнули головами.

— Во всяком порученном вам деле вы теперь главные ответственные чиновницы, как будто и вправду являетесь таковыми. И как во всякой управе, вам должно смотреть за слугами.

Девушки опять с ней согласились и кивнули головами. Чжэньнян распределила между ними обязанности:

— Двоих выделяю смотреть за очагом и пищей, двое же пусть ведают перепиской нашего золотого повелителя, одного человека вполне достанет, чтобы отвечать за приемы гостей, двоих — следить за платьем, чтобы не было противоестественного, одна — за освещением всех комнат и сохранностью утвари. Служить господину за пологом будем по двое.

Через час последовало еще одно ее распоряжение:

— Если кто из нас, замыслив недоброе, возмечтает привлечь к себе нашего господина, для чего станет кокетничать, строить глазки или же прибегать к иным злокозненным средствам и умыслам, то будет немедленно изгнан из дому на месяц или же в наказание будет по целым дням подметать двор или шить. Кто пением, игрой на музыкальных инструментах или вызывающими танцами станет совращать нашего повелителя, дабы вовлечь его в плотскую игру, та в наказание будет отлучена от постельных дел.

Она велела Юйнян записать эти правила для запоминания. Та взялась за дело с толком, и вот что вышло из-под ее кисти:


«КАК НЕБО — ГЕКСАГРАММА ЦЯНЬ — ЯВЛЯЕТ МУЖСКОЕ НАЧАЛО МИРОЗДАНЬЯ,

ТАК И ЗЕМЛЯ — ГЕКСАГРАММА КУНЬ — ЕСТЬ ЖЕНСКОЕ ВСЕЛЕНСКОЕ НАЧАЛО.


КАК СОЛНЦЕ — СИМВОЛ СИЛЫ ЯН,

ТАК И ЛУНА — НАЧАЛО СИЛЫ ИНЬ.


КАК СОЛНЦА ЛУЧ ЕСТЬ УД СИЯЮЩИЙ, ЧТО ВВЫСЬ ПРОСТЕРСЯ СРЕДЬ ЧЕТЫРЕХ МОРЕЙ,

ТАК ТЕМЬ БЕЗБРЕЖНАЯ — ЖЕНСКОЕ ЛОНО ОХВАТЫВАЕТ ДЕВЯТЬ ОБЛАСТЕЙ.


КАК ПО ВОЛЕ ГЕКСАГРАММЫ КУНЬ ТВОРИТСЯ ЖЕНЩИНА,

ТАК СИЛОЮ ГЕКСАГРАММЫ ЦЯНЬ — МУЖЧИНА.


КОСНЕТСЯ ЖЕНЩИНА СВИРЕЛИ — ТВОРИТСЯ БЛУД,

ПОЙДЕТ МУЖЧИНА НЕПРАВЕДНОЙ СТЕЗЕЙ — ТОТЧАС ИЩЕТ РАЗВЛЕЧЕНИЙ.


МУЖЧИНА ПОДОБЕН ОСИ НЕБА,

А ЖЕНЩИНА — СТУПИЦЕ КОЛЕСА ЗЕМЛИ.


ВЫСОКОЕ НЕБО ВЕЧНО,

ЗЕМЛЯ — ВО ВЛАСТИ ВРЕМЕНИ.

ЕЙ ПРЕДНАЧЕРТАНО РОЖДАТЬ ВСЕ ТВАРИ МИРА.


ЛИШЬ ОБРАЩАЯ К НЕБУ-МУЖУ ЛИК, ПОЛУЧИШЬ ТУ РОСУ, ОТ КОЕЙ ПОНЕСЕШЬ.

ЖЕНА И НАЛОЖНИЦЫ ОБЯЗАНЫ ЧТИТЬ ГОСПОДИНА.


ЖЕНЩИНА ПОДНОСИТ ЕМУ ЛОНО ДО ГРОБОВОЙ ДОСКИ.


ВСЕ ЖЕНЫ ДОМА ЖИВУТ ЕДИНЫМ СЕРДЦЕМ,

ИБО ИНАЧЕ ПЛАЧЕВНЫЙ КОНЕЦ НАСТИГНЕТ ИХ ГОСПОДИНА.

ЕСЛИ ЖЕ СЕРДЦЕ ОХВАЧЕНО ЗАВИСТЬЮ, ОБМАНОМ И РЕВНОСТЬЮ,

ЕЖЕЛИ КТО ВОЗРОПЩЕТ НА НАШЕГО ДОБРОГО ГОСПОДИНА,

ТО НАДЛЕЖИТ ПОСТУПИТЬ. КАК В СТАРИНУ, — ОТСЕЛИТЬ ОСЛУШНИЦУ.


ДА ПУСТЬ БУДЕТ СЧАСТЬЕ ТЕМ, КТО ЕДИН В УСТРЕМЛЕНИЯХ,

СОСТАВЛЯЯ КАК БЫ ОДИН МАТЕРИК, ТЕМ, КТО СООБЩА

СЛУЖИТ ЗА ПОЛОГОМ И СООБЩА ВЕРШИТ ДЕЛА ДОМА.


СПИСОК ОБЯЗАННОСТЕЙ ПОМЕЩАЮ НИЖЕ:


ГЛАВНОЙ РАСПОРЯДИТЕЛЬНИЦЕЙ ДОМА ЯВЛЯЕТСЯ ЧЖЭНЬНЯН, УРОЖДЕННАЯ ЛАНЬ, ОТВЕЧАЮЩАЯ ЗА ОБЩЕЕ ВЕДЕНИЕ ДЕЛ И РУКОВОДСТВО ВСЕМИ ЖЕНАМИ.


УРОЖДЕННАЯ ЛАНЬ, ИМЯ ЮЙНЯН: СОСТАВЛЯЕТ СПИСОК, КТО, КОГДА И КАК СЛУЖИТ ЗА ПОЛОГОМ, ВЫДАЕТ СРЕДСТВА НА РАСХОДЫ И ДРУГОЕ.


УРОЖДЕННАЯ ПАНЬ, ИМЯ ЖОЛАНЬ: ПРИСМАТРИВАЕТ ЗА СЛУГАМИ И СЛУЖАНКАМИ, ОТВЕЧАЕТ ЗА ПРИГОТОВЛЕНИЕ СВЕЖЕГО ЧАЯ В ДОМЕ, ПОЧТИТЕЛЬНО И УСЛУЖЛИВО ВСТРЕЧАЕТ ГОСТЕЙ.


УРОЖДЕННАЯ ЛАНЬ, ЯОНЯН: РАСПОРЯДИТЕЛЬНИЦА ЗА ПОЛОГОМ, ВЕДЕТ ЗАПИСИ ПОСТУПЛЕНИЯ И РАСХОДОВ ЗОЛОТА, ПАРЧИ И ПРОЧИХ ЦЕННОСТЕЙ.


УРОЖДЕННАЯ МИНЬ, ИМЯ ЦЯОНЯН: ОТВЕТСТВЕННАЯ ЗА УГОЩЕНИЕ, НАКРЫВАЕТ СТОЛЫ, ГОТОВИТ ПИРЫ, СЛЕДИТ ЗА СЛУЖАНКАМИ, СЛУГАМИ И ПРОЧЕЙ ЧЕЛЯДЬЮ.


УРОЖДЕННАЯ БЯНЬ, ИМЯ ЮЙИН: ОТВЕЧАЕТ ЗА СОГЛАСИЕ И ДРУЖЕСТВЕННОСТЬ В СЕМЬЕ, А ТАКЖЕ ЗА ПОДНОШЕНИЕ ПИЩИ СТАРШИМ И ГОСТЯМ.


УРОЖДЕННАЯ ФЭН, ИМЯ ХАОХАО: ИСПОЛНЯЕТ ЗА ПОЛОГОМ ВСЕ ПРИКАЗАНИЯ ГОСПОДИНА, ОСОБО ПОМОГАЕТ ЕМУ ОТЫСКИВАТЬ НУЖНЫХ ЛЮДЕЙ И СЛЕДИТ, ЧТОБЫ НЕ ВОЗНИКАЛИ В СЕМЬЕ ЗЛОКОЗНЕННЫЕ УМЫСЛЫ.


УРОЖДЕННАЯ ФАН, ИМЯ ПАНЬПАНЬ: ПОМОГАЕТ ХАОХАО В ДЕЛАХ ЗА ПОЛОГОМ.


УРОЖДЕННАЯ ЛЯНЬ, ИМЯ АЙЮЭ: ОСОБО ОТВЕЧАЕТ ЗА ПЛАТЬЕ.


УРОЖДЕННАЯ ЛЯНЬ, ИМЯ АЙМЭЙ: ЕЙ ПОРУЧАЕТСЯ СЛЕДИТЬ, ДАБЫ НЕ БЫЛО ПРОТИВОЕСТЕСТВЕННОГО МЕЖДУ ЖЕНАМИ.


УРОЖДЕННАЯ МЮ, ДЕСЯТАЯ В СЕМЬЕ: ОБЯЗАНА ПРОВОДИТЬ ВСЯКИЕ ДОЗНАНИЯ ПО ДЕЛАМ, ВОЗНИКШИМ В ДОМЕ.


СРЕДСТВОМ ПРОТИВ НЕПОСЛУШАНИЯ И СОБЛАЗНОВ БУДЕТ НАКАЗАНИЕ: КТО ПОПЫТАЕТСЯ ВОВЛЕЧЬ В БЛУД ИЛИ ЖЕ ДОБИТЬСЯ ОСОБОГО БЛАГОРАСПОЛОЖЕНИЯ НАШЕГО ГОСПОДИНА, ИЗГОНЯЕТСЯ ИЗ СПАЛЬНИ НА МЕСЯЦ, У ОСЛУШНИЦЫ ОТНИМАЮТСЯ ШЕЛКОВЫЕ ЮБКИ, И ОНА ВО ВСЕМ УПОДОБЛЯЕТСЯ ПРОСТОЙ ПРИСЛУГЕ. ПО ИСТЕЧЕНИИ МЕСЯЦА НАКАЗАННУЮ ВОЗВРАЩАЮТ. ВСЕ ЖЕНЫ ОБЯЗАНЫ СТРОГО БЛЮСТИ ОЗНАЧЕННЫЕ УСТАНОВЛЕНИЯ, НЕ НАРУШАТЬ ИХ И НЕ ПЕРЕЧИТЬ.


В третий год под девизом да-е[49] «великие свершения» в месяцы малой весны оная запись составлена и принята».


Прочтя записку еще раз и уже вслух, Чжэньнян велела прикрепить ее на стену. Так в доме был установлен порядок и учрежден закон.

А тем временем студент и Ичжи, покинув изголовье, умылись, а Ичжи еще и тщательно припудрилась, сели в паланкин и направились к реке, где наняли лодку. Месяц еще не вышел на небо, а они уже были в усадьбе студента. Первым в дом вошел студент. Прошел в спальню, где его ждали Чжэньнян и все остальные жены. Выстроенные в ряд, они хором приветствовали его.

— Вчера заглянул к одному приятелю, — сказал им студент.

Чжэньнян в ответ не сказала ни слова. В тот миг в комнате появился посыльный и громко возгласил, что у ворот стоит паланкин, в коем находится женщина. Тут в комнату вбежала запыхавшаяся Гуйпин:

— Посыльный сказал, что господина ожидает какая-то женщина.

Чжэньнян метнула быстрый взгляд на студента — в сей же миг она все поняла: «Окаянный распутник! Не только не пришел ночевать, но еще и притащил потаскуху. Всякий раз приводит по девке. Так можно и до ста дойти. Да уж ладно, но в доме надо бы установить более строгие порядки». Она прикинула про себя: «Если не выйти встречать ее, с каким лицом предстану перед господином? Если выйти — он и вовсе станет несносен». Супругу она сказала так:

— Почтенный господин! Похоже, хорошо повеселились. Ваши наложницы, кои так жаждут лицезреть ваш лик, согласны принять в дом еще одного человека. Но полагаю, господин на этой красавице остановится.

Студент поклонился ей с благодарностью. Женщины скопом высыпали встретить гостью. Они провели ее в задние покои. Студент спрятался за занавеской, наблюдая за женами. Он увидел, как Ичжи залилась краской, видя вокруг столько красавиц. Она чувствовала себя неловко, и ему стало жаль ее. Чжэньнян и остальные жены расселись. Ичжи обвела их глазами: как хороши — точно цветные облака! Женщины походили на нефритовое деревце,[50] выросшее на нескольких комлях! Посреди этого цветника она увидела Чжэньнян. Ичжи склонилась перед ней в глубоком поклоне и молвила так:

— Сколь прекрасны эти девицы, ведающие обряд! Чжэньнян уже приняла решение разрешить новенькой

вступить за полог. Но все же ей хотелось, чтобы та еще усерднее поклонилась всем. Потому сказала ей:

— Совершите обряд приветствия перед каждой из присутствующих.

Ичжи по порядку отвесила каждой церемонный поклон. Скоро обряд взаимных приветствий был закончен, и Чжэньнян повела Ичжи в нарядную спальню. Когда все уселись, она завела с ней такой разговор:

— Вижу, сестрица имеет намерение служить нашему господину, как мы все делаем. Я не буду чинить ей препятствий, прошу только ознакомиться с теми наставлениями, кои среди нас приняты, чтобы не было у нее никаких ненужных мыслей.

Ичжи горячо благодарила ее. Снова поклонилась. Но, видя длинный ряд девиц, выстроившийся у стены, все же была не вполне спокойна. Тем временем Чжэньнян велела слугам готовить пир, и скоро на столе появилось вино и закуски. Пригласили студента разделить трапезу. Он сел в центре стола, а жены расположились по обеим сторонам от него. Когда вино было выпито, он обратился к ним:

— Ныне мы принимаем в семью Ичжи. Это мое тайное упование. И коль скоро оное свершилось, почему бы не украсить наше празднество стихами? Ведь когда льется вино, всегда звучат песни и рождаются стихи. Пусть каждая из моих любезных жен составит по строчке!

Все с радостью согласились. Чжэньнян позвала Гуйпин и велела принести жбан вина. Студент начал первым:

Здесь все цветы благоухают ароматом,
едва лишь ветер ласковый коснется лепестков,
и месяц молодой со мною — точно с братом,
вдвоем мы пьем вино, но в этом я не нов.

Так сложил студент, и все выпили вместе с ним по бокалу вина.

Чжэньнян сложила такую строку:

Цветок небес, чей пестик — из нефрита,
благоухание луны таит…

Юйнян продолжила:

он опустился в расписную залу
и каждую любовью одарит.

Жолань составила так:

Здесь ясный жемчуг в нитях серебрится,
мешая блики яшмы и луны…

Яонян продолжила:

но свет луны не просто так двоится,
не разберешь — где я, где ты.

Студенту понравилась игра, и он стал превозносить литературные дарования своих жен. Прошло некоторое время, и Цяонян вдруг подала голос и сказала:

Светлейшая луна — наперсница нефрита,
порхающего прытко по цветам…

Юйин продолжила:

Восточный господин в нарядной зале —
вино с луной вкушает там.

Стихи понравились собравшимся, и они решили продолжить игру. Мю десятая сложила:

Деревья здесь в цвету
впитали запах ночи…

Хаохао продолжила:

Столетнее вино
туманит наши очи.

Игра продолжалась долго, пока не наскучила и пока хмель не затуманил головы. Студент был премного доволен. И то сказать! Могло ли быть иначе! Перед ним сидели двенадцать прекрасных дев, двенадцать золотых заколок сияло у каждой в волосах. Девушки походили на цветы, раскрывшие чашечки только что распустившихся бутонов, а он, точно золотая иволга, порхал среди этого цветника. Все были дружественны и милы, передавая друг другу бокалы вина, и вот уже хмель затуманил очи, и вот уже загорланили песни высокими голосами. Так просидели они за столом до той поры, пока не пришло время идти в спальню. А в спальне, нарядной и прекрасной, уже были зажжены светильники, кои отбрасывали вокруг подвижные блики пламени.

Плывет благоуханный запах мускуса и аромат орхидей над тюфяками и одеялами, курится в курильницах росный ладан, и воздух благоухает ароматом помады и притираний. Сколь изящны и грациозны эти двенадцать красавиц! Вот уже нет одежд, и двенадцать обнаженных тел сверкают нефритово-атласной кожей. Сброшены туфельки, и «золотые лотосы» семенят к ложу любви, где все двенадцать устроили на кровати некое подобие горы драгоценного сияющего нефрита, которая вот-вот накренится и рассыплется, тогда девушки будут походить на разбросанные по простыням коралловые веточки, а потом вновь будут собраны в один прекрасный букет под парчовым одеялом. Вот уже каждая спешит занять свое место на ложе любви, и бьются и колышутся персиковые груди, мелькают на них вишнево-алые соски, и они, вытянув шейки, точно уточки, уже лежат на изголовьях. Но это только миг недвижения, скоро каждая поднимется, спеша принять в себя то, что подарит ей высшее из блаженств.

Изрядно выпив вина, студент окрылился, точно орел, и распалился страстью. Эта кровать, такая беспредельная и безграничная, способна была воодушевить всякого достойного мужчину. Студента охватило желание насладиться любовью всех своих жен. Он вытащил заветный мешочек, отсыпал толику снадобья для женщин и передал его Чжэньнян, которая оделила им каждую, велев поместить пилюлю в самое лоно. И тотчас каждая почувствовала в себе редкую и благодатную приятность. Студент разом проглотил девять пилюль, ровно столько требовалось для полного ублаготворения двенадцати прекрасных дев, и уже был готов оседлать скакуна, держа пику наизготове, как вдруг вспомнил о порядке благочиния, принятом среди девиц. Первой, кому предназначалась его любовь, была Чжэньнян. Он знал, что от Чжэньнян трудно добиться сопереживания в любви, и потому играл с ней, дабы и другие, созерцая эту лучшую из картин, запылали жаркой страстью и возжаждали его объятий. Потом наступил черед Юйнян. Его крупный пест прекрасно подходил к ее узкой ступке, он тыкал в нее не раз и не два, а несколько сот раз, пока девушка не зазвучала дивной музыкой страсти, пока не начало раскачиваться ее тело под его ударами и пока не поплыло оно в его руках, точно ускользающее облако. Как плывущую по потоку лодку невозможно остановить, так не было на свете силы, которая могла бы удержать студента. Едва выпустив из рук Юйнян, он взялся за Жолань. Он вставил в нее уд, и «черепашья головка» тотчас отыскала нефритовый пруд и напилась его влагой. Задрав голову, его черепаха не двигалась. Ощущение от этого положения было восхитительно. Жолань покрылась каплями пота, безвольно раскинула руки и ноги, и только тогда студент оставил ее. К ложу любви подошла Яонян. Она высоко воздела «золотые лотосы» и распахнула лоно навстречу гостю. Точным движением Юэшэн вошел в нефритовый чертог. Тело красавицы двигалось под ним и волновалось, точно бурливая река, казалось, с девушки соскоблили жир, рот пересох, язык прилип к нёбу. Студент расслабил удила и отпустил ее. Тотчас рядом с ней легла Юйин. Скоро и ее захватила эта река страсти, и, перевернувшись животом вниз, она заставила студента оседлать ее, как резвую кобылку. Потом к нему приблизилась Цяонян. На лице ее играла улыбка. Она приняла его стоя, и по телу ее будто прокатывалась волна за волной, так жаждала она этого соединения. Он схватил ее, повалил и, положив на изголовье, скоро так заиграл, что та предпочла спастись бегством. Новую рать девиц возглавила Паньпань. Студент загнал ее под себя и слегка примял. Он колол и сек ее своим копьем, точно попадая в одно и то же место, и скоро она истекла влагой лона. Она с трудом поднялась и улеглась подальше от него. Хаохао сама взгромоздилась на студента. Она привольно раскинулась на нем, и его оружие торчало из нее, точно добрая стела, воздвигнутая за добрые заслуги. Хаохао была сама слабость, она не мешала ему протыкать себя насквозь. Казалось, он влез в нее вместе со всем снаряжением, ибо ему было трудно вытащить доспехи обратно. Хаохао прошиб пот, но вот он овладел ее цветком, и она, вольно раскинувшись, так и осталась недвижно лежать на изголовье. Мю десятая так широко распахнула перед студентом потайные двери, что он, дойдя до основания корней, едва ли не утонул в ней. Он вращал и крутил ее на своем вертеле, пока та не завопила истошным голосом. Она еще шире распахнула лоно, так что вполне можно было созерцать телесным оком, что там находится, но вот и она обмякла, точно ее поразил тяжкий недуг, и только тогда он оторвался от нее. Айюэ подняла повыше «золотые лотосы», и студент, одержимый неистовством, устремился в нее. Айюэ вскрикнула и разбудила тех девиц, которые спали, будучи изрядно во хмелю. Она молила отпустить ее и была на грани жизни. Одна Аймэй не соглашалась вступать в эту битву. Она спряталась среди простыней и не отзывалась. Студент окликнул ее:

— Вылезай из-под одеяла и встреть достойным образом своего господина.

— А разве господин не насытился? Лучше я завтра буду услаждать его ласками.

Студент повелительно крикнул, и некоторые из жен кинулись к ослушнице. Они подняли ее и поднесли к нему. Он развел ей ноги — бело-розовое нутро уже дышало желанием принять иную плоть. Студент быстро вошел в нее и так же мгновенно вышел. Он коснулся ее легонько, потом сильнее и в конце концов так заиграл, что она почти лишилась сознания. Он передал ее на руки женам. Тут настал черед Ичжи. Она первый раз была соучастницей любовной игры. Ей и в голову не приходило, какой огромной силой обладает студент, но, насмотревшись на его утехи, она воскликнула:

— Ах, вот ты каков! Раскидал всех направо и налево. Но будет тебе отмщение! — И с этими словами она бросилась ему на грудь и крепко прижала к себе.

Видя, что она охвачена безудержной страстью, Юэшэн позволил ей самой ласкать его. Ичжи нежно касалась его и ласкала раскачивающимися в воздухе грудями, она прикасалась к нему бедрами, ложилась животом и спиной, получая невыразимое наслаждение. Студент застыл в неподвижности, опасаясь разрушить это несказанное удовольствие. Но вот он сделал движение — Ичжи повторила его, и тогда он будто сотрясся. Дрожа, он вошел в нее, и уже через четверть часа она едва что-либо соображала. Она будто погрузилась в глубины подземного мрака. Сидя на ней, студент то удлинял удилище, то сокращал, не давая ей передохнуть. Ичжи размякла и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Она издавала какие-то неясные звуки, клубы иссиня-черных волос разметались по изголовью, высыпались золотые шпильки. Она была безвольна и недвижна, ибо силы покинули ее. Женская влага текла из лона нескончаемой струйкой. В конце концов студент спустил удила и растреножил коня В тот миг он был прекрасен. Он походил на воина, снимающего с себя снаряжение. Он спустился с кровати и еще раз прошелся по своей рати, понемножку потыкав в каждую пикой, а потом стреножил коня и, преклонив голову к изголовью, заснул благодатным сном.

Во сне ему виделась благородная Чжэньнян, и он вдыхал ни с чем не сравнимый ее аромат, дивные брови Юйнян и резкое своеобразие худенького тела Жолань, даже во сне его влекла распутная страсть Паньпань, бездонное и благодатное чрево Мю десятой, и он любовался узкими, точно только что народившийся месяц, глазами Аймэй. Рядом с ним его жены походили на цветы абрикоса, расцветшие на одной ветке, которая наполняет комнату дивным и тонким очарованием весны.

Когда на следующее утро студент пробудился, солнце поднялось над горизонтом уже на три шеста. Двенадцать жен студента разом поднялись, надели платья, натянули юбки, выбелили лица и тонко наложили румяна, расчесали волосы и уложили их наподобие клубящихся туч.

Студент вышел из дому и вдруг почувствовал, что дух в нем ослаб. Сознание его помутилось, и он в тот же миг повалился на землю. И вот, уже как бы мертвому или охваченному предсмертным сном, видится ему, будто идет он куда-то за городскую стену, где встречают его два облаченных в темные одежды отрока-даоса, которые, улыбаясь, говорят ему:

«В самый раз пришли. Наставник послал нас, младших братьев, пригласить вас посетить его обитель».

Студент заколебался — не мерещится ли, спросил:

«Что вы за люди?»

Те не ответили. Ведомый двумя отроками, он пошел к горе. Увидал крутые отроги и обрывистые теснины, иссохшие тополя и вечнозеленые сосны и, поглядев на вершину, усомнился, есть ли на ту гору дорога. Но скоро заметил у подножия едва заметную тропинку, что, прихотливо извиваясь, вела вверх. Путники пошли по ней и скоро по хребту добрались до отвесной вершины. На самой вершине заметили лесок зеленеющих ив и алеющие купы цветов. И через полчаса вышли к поляне, посреди которой увидели хижину отшельника. Пред хижиной журчал ручей, деревья и кустарники отбрасывали густую тень, даруя прохладу. Щебетали птицы, и беззвучно падали лепестки цветов, устилая землю густым алым ковром. Студент понял, что он попал в иной мир. Отроки вошли в хижину, и через какое-то время в дверях ее появился старец с посохом в руке. Улыбнулся студенту и сказал: «Уж и не знаю, сколько лет минуло с того дня, как расстался с вами!»

И с этими словами он повел студента в хижину, а потом вывел в сад, что прилепился на склоне горы. Студент заглянул вниз — клубятся под ногами облака, шапками висят на вершинах гор снега, а здесь на поляне царит весна и в полном цвету десять абрикосовых деревьев пылают алыми лепестками. Меж них выбивался из-под земли ручей, который питал влагой все десять деревьев. Неподалеку, шагах в десяти, через него был перекинут небольшой мостик, а еще поодаль зиял вход в пещеру. Старец прошел по мостику и направился к пещере. Он раздвинул каменные врата пещеры, и студент заглянул внутрь: увидал каменную лежанку, каменный экран, курильницу с дымящимся курением, книги и живописные свитки. Все лежало на своих местах, и ничего не было забыто. «Похоже, это обитель бессмертных», — подумал он. Гость и хозяин присели.

«Ваш друг, бедный даос, в иных рождениях вместе с вами, как говорится, «был у одних врат». А потом мы на много лет расстались. Постарайтесь вспомнить меня. Я скрылся от людей и от света, предался науке святых даосов, терпя лишения, пока не овладел тайнами сокровенного. Вчера был на пиру у святых небожителей подле Нефритового источника и прямо с пира пришел сюда. Место, где вы находитесь, называется «Древнее небо, где цветет абрикос». В прошлом году вы ненароком встретились в деревне Древняя Обитель с неким Вань Нацзы. Учение этого человека — вне доктрин о Темно-таинственном. Прослышал, что он научил вас гнуснейшему пороку и дал киноварное снадобье от бессилия. Слыхал, будто, пройдя учение, пошли вы дорогой, некогда избранной распутным государем Ян-ди; желая насытить похоть, держите дома дюжину жен. Скажу одно: сойдите с пути порока, пока не поздно, обратитесь к учению святых даосов и вновь возлюбите святое дао, иначе иссякнут дни вашей жизни. Вознесите моление святым и божествам этой благословенной земли — лишь покаянием можно снискать милосердие. В ином разе быть вам в темнице подземного ада, где вы утратите способность вновь возродиться к жизни. В назидание другим вам надлежит записать историю своих любовных похождений, дабы после того, как обретете прозрение, не запамятовали прошлую жизнь вашу». И, сказав так, он велел отроку принести чаю. Чай был дивного, тонкого, неземного вкуса и аромата.

После того как выпили по чашке чаю, студент совершил пред старцем глубокий поклон и благодарил за науку.

«Кто вы?» — спросил он старца об имени и роде.

Тот улыбнулся.

Вместо ответа он показал рукой на слова, высеченные на каменной плите: «Древнее небо, где цветет абрикос». Студент не понял смысла названия, но и не стал задавать больше вопросов. Между тем старец подозвал отроков и велел им проводить студента. Студент простился с ним и, ведомый отроками, двинулся в обратный путь. Но вдруг откуда-то налетели два разноцветных облака, и отроки, ступив на них, унеслись прочь.

Студент очнулся. Какая-то из его жен наклонилась над ним и что-то тихо говорила ему, лежащему посредине залы. Тут его будто озарило: дни летят быстро — точно стрела в полете, силы плоти не беспредельны, как и все на свете. Он внял предостережению старца и поступил вполне рассудительно: сменил волнение плоти на размышления о чистом, а похоти предпочел здоровье, впредь запретив женам предаваться разнузданной страсти.


## Комментарий

«Цвет абрикоса» (Син хуа тянь) — довольно известный эротический роман, созданный, судя по языку, в эпоху Цин (1644–1911). Его автор скрылся под псевдонимом Би Сяошэн, что значит Студент-писарь. Роман входит в серию «Тайных книг из драгоценной библиотеки» (Чжэнь цзан бибэнь). Предложенный читателю вариант дополнен несколькими главами (гл.3 и гл.10) из романа Мо Яншэна «Когда абрикос в цвету», который представляет собой вариацию романа Би Сяошэна.


Комментарий и примечания К.И. Голыгиной

# Примечания

1

В традиционной для Китая картине мира востоку соответствует весна, и ветер с востока — это весенний ветер. Весна — время пробуждения природы, пора любви, отсюда «восточный» может означать «весенний» и «любовный». В этом смысле употребляется выражение «восточный господин», т. е. «любовник, любимый, муж».

2

Узорная свеча — брачная свеча, которая бывает красной и витой.

3

Феникс (фэн) — мифическая птица, по преданию похожая на пятицветного петуха. Цилинь — мифическое благовещее животное с телом оленя и одним рогом. Оба существа мужского пола, главенствующие соответственно над птицами и наземными животными.

4

Девы-облака — традиционный образ женщины. Облако — символ наполнившегося лона. «Облака и дожди» — метафора любовных утех. Образы восходят к поэме Сун Юя (290–223 до н. э.) «Горы высокие Тан», героиня которой фея реки Ло по утрам подымается тучкой над горой Ушань и, случается, одаряет любовью путников.

5

Орхидейные покои — метафорическое обозначение спальни.

6

Учение о Темно-таинственном (Сюань-сюэ) — даоско-конфуцианское учение о метафизических основах бытия, возникшее в первые века н. э.

7

Квартал Пинкан — место поселения певичек в Чаньани, столичном городе Китая VI–VII вв. Позднее «квартал Пинкан» стал наименованием всякого места, где жили певички.

8

«Бродящие под луной» — метафорическое обозначение ветреника и повесы

9

«Цветы и ивы» — метафорическое обозначение певичек, т. е. проституток.

10

Янское орудие — «янский» значит «мужской». В китайской космогонии мужское начало символизируют силы «ян» (синонимический ряд — свет, мужской, отец) и женское — «инь» (тьма, женский, мать).

11

Цунь — мера длины, ныне равная 3,2 см, а в начале VII в. — 3 или 2,4 см.

12

Бинтованные ножки. — В Китае особо ценилась миниатюрная женская нога. Чтобы нога не росла, еще в детстве ее начинали бинтовать, опутывая шелковыми лентами и подгибая пальцы к ступне. В искалеченной ступне четыре малых пальца подгибались, а большой рос, образуя с атрофируемыми пальцами как бы треугольник. От этого носок получался острым. Женскую ногу иногда называли «лотосовым крючком» за то, что на нее надевался башмачок с загнутым вверх носочком. Башмачки расписывали, если они были деревянными, расшивали шелком и золотом, если были из ткани, и придавали им разные формы, к примеру форму головы феникса, реющего в тучах. На таких ногах женщина могла ходить, только опираясь на служанку. У нее был неуверенный, семенящий шаг, вызывающий колыхание талии и бедер, что создавало, по представлениям китайцев, впечатление особой женственности. Крестьянки ноги обычно не бинтовали. Крохотные женские ножки без конца воспевались поэтами, которые сравнивали их то с «рожками месяца», то с «побегами-ростками» бамбука, то просто с лотосом.

13

Середина весны (чунь-фэнь) — период весеннего равноденствия, последний четвертый период весны китайского календаря. Соответствует второй половине марта, началу апреля. Ему предшествует месяц абрикоса (син-юэ).

14

«Цветок, расцветший у ворот» — метафора проститутки, которая обычно зазывала гостей, стоя у ворот.

15

«Заломленная ветка», «ива из весеннего квартала» — метафорическое обозначение певичек, которые жили в квартале Пинкан, дорога к которому была обсажена ивами.

16

«Потомок заячьего племени» — бранное выражение. «Заяц» — «многоженец», одновременно это и метафора непостоянного любовника, «скачущего» от одной женщины к другой.

17

«Завязать узел из шелковых шнурков» — т. е. узел — символ единения.

18

Бань Цзи — поэтесса времен Поздней Хань (25—220). Се Ань — поэтесса династии Тан (618–907), жила при Шунь-ди (803–806).

19

«В ивах зашумит ветер страсти» — в китайском словаре любви ивовый пух, который легко разносит ветер, — символ мужской страсти, непостоянной и переменчивой.

20

День седьмой седьмой луны. — Согласно легенде в седьмой день седьмой луны Ткачиха — Чжи-нюй, дочь небесного правителя (ассоциировалась со звездой Ткачихи из созвездия Лиры), встречается со своим супругом Пастухом — Ню-ланом (звезда Волопас в созвездии Орла) в седьмой день седьмой луны. В народе этот день считается днем влюбленных.

21

Лан — мера веса, ныне приблизительно равная 37 г. Монеты, соответствующей лану серебра, не существовало, употреблялись слитки, взвешиваемые на особых весах.

22

Шэнхуан — губной органчик. Игра на свирели или на органчике — метафорическое обозначение соития.

23

«Правитель Нанъкэ» — герой одноименной новеллы (династия Тан), который во сне попал в страну муравьев, где, пока он спал, прожил целую жизнь.

24

Шла третья стража. — В Китае сутки делились на двенадцать страж — семь дневных и пять вечерних. Каждая стража равнялась двум часам. Дневные стражи начинались в пять утра, ночные — с семи часов вечера.

25

Праздник Поминовения Цинмин приходится на пятое число четвертого месяца по лунному календарю. В этот день приносят жертвы усопшим.

26

Служанка утверждает, что говорит на диалекте провинции Цзяннань, но это сомнительно, ибо разница диалектов такова, что жители севера и Цзяннани практически не понимают друг друга.

27

Голубой мост. — Автор отсылает читателя к рассказу Пэй Сина (IX в.) «Пэй Хан», герой которого встречает свою невесту-небожителышцу у подворья, что у Голубого моста. Голубой мост — символ встречи людей, которым предназначено стать супругами.

28

Связки монет. — В средневековом Китае монета имела отверстие посредине, через которое продевали шнур, и таким образом деньги собирались не в пачки, как это делается при бумажных купюрах, а в связки.

29

В Китае большинство рек течет на восток, в сторону океана.

30

Нефритовый родник, согласно поверьям, бьет в стране бессмертных.

31

Поставила лекарство на огонь. — В Китае всякое лекарство обычно кипятят и готовят отвар.

32

«Верный чиновник не боится смерти» — смысл выражения в том, что преданность государю требует от чиновника всегда говорить государю правду, даже если за это он поплатится головой.

33

Нащупать цветок. — В любовной символике цветок — это и сама красавица, и ее интимное место. Любовник обычно сравнивается с мотыльком, который вкушает нектар, погружая хоботок в цветок. В дальнейшем автор романа использует устойчивые метафоры лона — жемчужная раковина, потайные двери, гнездо и др.

34

Поэт древности Цюй Юань погиб от навета — утопился в реке. В праздник Дуаньу празднуют годовщину его смерти.

35

Снадобье весенних радостей — т. е. снадобье для любовных утех.

36

Мю десятая. — Обычно женщине прозваний не полагалось, часто ее называли по счету. Мю десятая родилась десятой в семье.

37

Праздник Двойной девятки — праздник луны, который празднуется в девятый день девятой луны.

38

Арии Ли Юя и Чжан Лижун — скорее всего, актеры показывали пьесу.

39

Она коснулась запястья. — Правила общения, идущие с древности, предписывали, что мужчина и женщина могли видеться друг с другом не иначе как при посреднике. Им нельзя сидеть вместе, вести разговоры, хранить вместе одежду, брать что-либо из рук в руки.

40

Девять истоков — одно из наименований загробного мира.

41

Поэт Ду My (803–852) пользовался славой поклонника женской красоты.

42

Кайфын — город в современной провинции Хэнань, один из важнейших социально-экономических центров Китая в начале VII в.

43

Певички при управе как бы состояли на казенной службе, в их обязанности входило обслуживание чиновников-гостей. Эта категория проституток была менее свободна, чем другие.

44

Куньлунь — священная гора древнекитайской мифологии, считавшаяся расположенной на западе обителью богов, духов и бессмертных.

45

Чжан — мера длины, ныне равная 3,2 м, а в начале VII в. — 3 или 2,4 м. Ни — мера длины, ныне равная 32 см, а в начале VII в. — 30 или 24 см.

46

Земли Шу (ныне территория провинции Сычуань) издавна славились парчой, столицу этого царства Чэнду в древности называли Парчовым городом.

47

В старом Китае пользовались не подушками, а специальными изголовьями из бамбука, дерева или фарфора.

48

Служить с совком и метелкой — значит быть женой.

49

Третий год девиза Да-е — 607 г., время правления Ян Гуана, императора династии Суй, как гласит историческое предание, чрезвычайно распутного. «Малая весна» — период, предшествующий празднику Поминовения.

50

В Китае изготовляли небольшие деревья из самоцветов, и в том числе нефрита, которые ставили в кадки и плошки, как живые.